Впрочем, я и сам еще отнюдь не собрался на виселицу. Осталось только придумать, как с оной разминуться. Блеф явно не проходил: это не деревенские старухи, они и в самом деле примутся меня пытать, требуя, чтобы я снял "проклятье". А поскольку проклятье будет мнимым, а боль настоящей…
– А это еще что за хрень?
Я похолодел. Третий вертел в руках огнебой.
– Флейта Пана, – криво усмехнулся я, чувствуя, как пересохло в горле. Хорошо, что никому из них не придет в голову щупать мой пульс…
– Так ты лекарь или музыкант? – с явным недоверием осведомился третий.
– Всего понемногу…
– И как же на ней играть? – спросил он, заглядывая в стволы. Разглядеть заряды внутри он при таком освещении, конечно, не мог. Его большой палец меж тем просунулся в круглое отверстие в рукоятке и лег на спусковую скобу. Я замер. Нет, если он просто нажмет, ничего не произойдет. Скоба упрется в ограничитель. Когда я показал учителю свой чертеж огнебоя, тот настоял, что надо предусмотреть защиту от случайного выстрела. Но если этот тип догадается сначала сдвинуть скобу вбок, а потом нажать..
Ну и что? Ему разнесет голову, двое других будут в ступоре, но я-то останусь связанным. Если бы они убежали в ужасе, бросив меня, то, рано или поздно, я бы сумел освободиться. В крайнем случае – пережег бы веревки в костре; руки бы, конечно, при этом тоже обжег, но свобода и жизнь того стоят. Однако шансов на их паническое бегство слишком мало. Будь я свободен и с огнебоем в руках – тогда конечно, но не при нынешнем раскладе сил.
Так что, вместо чуть не сорвавшегося с моих губ гибельного совета, я ответил:
– Дай сюда, я покажу.
Третий, пожав плечами, передал огнебой остряку, по-прежнему сидевшему ко мне ближе всех, а тот поднес стволы к моему лицу, вновь заставив меня занервничать, как бы теперь уже он не нажал на скобу.
– Руки мне развяжи, – потребовал я.
– Зачем? Так дуй, а я подержу.
– Ты что, никогда не видел, как на флейте играют? – возмутился я. – Там без рук никак. Ну чего ты испугался, вас же трое, у меня нет оружия, и я не прошу ноги развязывать. Это же просто музыкальный инструмент…
Остряк, казалось, заколебался, но все испортил пращник:
– Ну его на хрен с его флейтой, убери ее от греха. Видел я флейты Пана, не такие они. Похоже, но не такие.
– Это новая конструкция, – сделал последнюю попытку я.
– Новая-хреновая… Убери, кому говорят.
Весельчак не стал спорить и вернул трофей третьему. Тот положил его на землю, рядом с другими моими вещами. Сумку он, похоже, уже выпотрошил полностью и собирался заняться второй.
– Чего-нибудь интересное нашел? – осведомился пращник. Полагаю, что под "интересным" он имел в виду деньги или что-то вроде и спрашивал не из праздного любопытства, а из опасения, что товарищ может зажать общую добычу. Интересно, кстати, как они с моим кошельком обошлись? Вряд ли имевшиеся там монеты можно было разделить на три с точностью до гроша… Но, похоже, шанс, что они передерутся из-за денег, уже упущен.
– Да нет, дрянь одна, – брезгливо ответил третий. – Склянки-коробки, зелья эти… ну, для перевязки кой-чего… ножик вот, только дурной, хлипкий совсем, кого ткнешь – сломается…
Ну еще бы, дубина тупорылая, он предназначен для тонких хирургических операций, а не для того, чтобы пробивать доспехи!
– А сдается мне, ты искать не умеешь, – перебил пращник. – Ну-ка дай-ка сюда… да сумку дай! Чтоб такой хитрозадый хмырь все в кошельке хранил и нигде заначку не припрятал… в сапогах нет, в куртке только флейта эта идиотская, в сумке… ага! Вот она, монета-то! внутри зашита! Говорю же, не умеешь искать!
Монета? Никаких монет я никуда не зашивал. Но тут я вспомнил, что еще недавно эта сумка принадлежала герцогскому гонцу. А ведь мне даже не пришло в голову ощупать ее как следует! Я лишь обратил внимание, что она сделана из плотной и прочной ткани – значит, прослужит долго… но я не подумал, что эта ткань – двойная…
Пращник уже, вооружившись ножом, азартно вспарывал сумку. Какая там может быть монета? Ну, пять крон максимум… а глядя на этого солдата, можно подумать, что он надеется извлечь наружу целое состояние.
Однако он извлек нечто иное.
– Да это ж печать, а не монета! – удивленно произнес третий.
– Сам вижу, что печать, – раздраженно ответил камнеметатель, вытаскивая вместе с сургучным кругляшом плоский пакет, к которому этот кругляш был приложен. Пакет уже был случайно надрезан ножом. – Это что такое еще? – произнес он, недоуменно глядя на меня.
– Видите теперь, болваны, на кого вы напали? – надменно произнес я. – Я – посланец его светлости герцога. Немедленно развяжите меня и верните пакет и все мое имущество.
Но пращник не впечатлился.
– Ага, – ответил он. – То ты лекарь, то музыкант, теперь гонец… через минуту кем будешь, епископом? – двое других довольно заржали. – Не, это еще прочесть надобно… Может, ты и от герцога, да не от того…
– Ну так читай! – поторопил третий.
– Не умею я, – буркнул камнеметатель, подорвав в моих глазах свою репутацию самого смышленого в этой компании недоумков.
Третий, очевидно, владел грамотой ничуть не лучше, а вот весельчак неожиданно повернулся к ним и важно протянул руку:
– Дай сюда, я умею.
Без колебаний разорвав уже надрезанный бумажный пакет, он извлек наружу лист тонкого пергамента (располосованный вместе с пакетом с одного края), придвинулся к огню, чтобы лучше видеть, и, поднеся послание к глазам, принялся водить пальцем по строчкам.
– Сим-пред-пи…сы-ва-ю… сим предписываю… вер-но-му… мо-е-му… гра-фу-ра… ну-а-ру…
– Рануару! – воскликнул пращник. – Правда, что ль, от герцога? Ты так сто лет читать будешь, на подпись смотри! Подпись какая? Внизу должна быть!
– Сам знаю, где подпись, – огрызнулся остряк. – Сам "а" от "бе" не отличает, а туда же, учит… Во: "Ри-шард, гер-цог Йор-линг".
Солдаты замолчали, шокированные новостью.
– Прощения просим, ваша милость, – первым опомнился весельчак и, сунув послание обратно в разорванный пакет, а его положив мне на колени, проворно переместился мне за спину. – Ошибочка вышла… – я почувствовал, как он дергает мои веревки, пытаясь распутать узлы.
– Нож возьми, умник, – презрительно бросил я.
Тот послушно оставил веревки в покое, и я услышал звук вытаскиваемого из ножен ножа. Но в этот момент пращник, сумрачно посмотрев на него через мое плечо, негромко, но требовательно буркнул:
– Ник, поди-ка сюда на минутку.
– Сейчас, – ответил тот, намереваясь сперва перерезать веревки.
– Вот прямо сейчас и поди! – повторил с нажимом камнеметатель. Третий переглянулся с ним и кивнул понимающе.
Я тоже отчетливо понял, какие мысли зашевелились в их головах. Если я – не шпион и не колдун, а, напротив, человек Ришарда – то получается, что они не просто по ошибке напали на своего. Они, во-первых, стали, пусть и непреднамеренно, виновниками смерти графа Рануара; во-вторых, вскрыли и прочитали секретную депешу, не предназначенную для их глаз (и поди докажи теперь, что они прочли лишь первую и последнюю строчку); ну и, наконец, в-третьих, им придется вернуть мне отличного коня, кошель с деньгами, рыцарский меч, куртку и сапоги – то есть все то, чему они уже успели порадоваться, как своей законной добыче. И не могу сказать, что на фоне первых двух соображений, каждое из которых в отдельности грозило им виселицей, третье было для них вовсе несущественным. Не проще ли будет решить разом все проблемы, закопав господина герцогского гонца прямо тут? И никто никогда ничего не дознается…
– Ладно, парни, – произнес я как можно более беззаботным тоном. – Я на вас не в обиде. Понятно, война – дело такое. К тому же у всех у нас сегодня был трудный день… А депеша моя к Рануару все равно уже опоздала, так что ну ее на хрен, эту службу – лично я намерен первым делом отыскать ближайший кабак и как следует напиться. Надеюсь, вы составите мне компанию? – ага, конечно, дайте мне только добраться до огнебоя… – Если только Ник уже перережет, наконец, эти веревки, – добавил я со смешком.
Но, похоже, пращника эта речь не убедила. Я уже отмечал, что актер из меня скверный. Ну или, по крайней мере, роль аристократа получается у меня лучше, чем "своего парня".