– Значит, ты не считаешь счастье своей целью?
– Нет, конечно. Что может быть глупее, чем тратить кучу усилий, дабы достигнуть состояния, в котором идиот пребывает от рождения?
– Церковники ведь тоже говорят нечто подобное?
– Отнюдь нет! – горячо возразил я. – Церковная аскеза не имеет с этим ничего общего. Монахи остаются в рамках все той же системы ценностей, нанизанной на ось "счастье – несчастье", или, проще говоря, "удовольствие – неудовольствие". И стремятся к наслаждению ничуть не меньше, а то и больше, чем самый распоследний кутила. Просто они рассчитывают, отказываясь от земных утех, купить себе тем самым вечное блаженство в раю. И чем суровей они будут истязать себя здесь, тем лучше, по их мнению, им будет там. Тоже, кстати, забавная человеческая глупость – представление о том, что, дабы получить что-то хорошее, надо непременно испытать что-то плохое. Страдать и жертвовать. А если кто-то достигает блага без страдания и жертв, то он хуже мошенника. Хотя это ровным счетом ниоткуда не следует…
– Кажется, я понимаю, откуда взялось такое представление, – перебила Эвьет. – Из обычной торговли. Чем ценнее то, что ты хочешь получить, тем больше ты должен отдать взамен.
– Да, но даже в торговле то, что ты отдаешь, совсем не обязательно обладает ценностью для тебя. Важно, чтобы оно было нужно твоему контрагенту, а тебе оно может быть даже обременительно… Но главное, мир – не меняльная лавка, а жизненные блага – не товары, измеряемые в штуках, фунтах и пинтах. Кому и сколько надо платить за талант, за достижения собственного ума, да даже и просто за счастливую случайность? Если люди считают, что контрагентом в данном случае является бог, а платить ему следует страданием, то получается, что человеческие страдания являются ценным для бога товаром. Интересное представление о всеблагом и всемилостивом, не так ли?
– Я и сама никогда не могла понять, как можно одновременно верить в божественное милосердие и в вечные муки, – согласилась Эвелина. – Если бы я была всемогущей, я бы употребила свою власть не на то, чтобы вечно пытать Лангедарга, а на то, чтобы он исправился, не стал развязывать войну и не погубил мою семью. Богу ведь ничего не стоило позаботиться об этом заранее, до того, как стало поздно.
– Тебе когда-нибудь говорили, что ты очень умная девочка? – улыбнулся я.
– Да, – серьезно ответила Эвьет. – Папа говорил. И Эрик тоже. А мама чаще говорила, какая я красивая. Когда я совсем маленькая была, мне это нравилось, а потом перестало. В красоте ведь нет никакой заслуги. Женевьева вон тоже красивая была, а толку? Как будто я зверушка какая – "ути-пути, смотрите, какая симпатичненькая! А какие глазки, а какой носик, а какая шерстка!" Дольф, если когда-нибудь захочешь сказать мне что-нибудь приятное, пожалуйста, не говори, что я красивая!
– Хорошо, не буду! – рассмеялся я. – Лучше присоединюсь к тому, что говорили твой отец и Эрик. И не потому, что хочу сказать тебе приятное – хотя я не против – а потому, что это так и есть. Так вот, к вопросу об уме, счастье и монахах. Они, как мы выяснили, стремятся к несчастью – и добро бы еще только к собственному – в надежде тем обеспечить себе загробное счастье. Я же вообще не нахожусь на этой оси. Я не стремлюсь ни к счастью, ни от него – оно просто не является для меня самостоятельной ценностью. Помнишь, я говорил, что тело – не более чем инструмент разума? Интересы инструмента не могут быть целью для его хозяина.
– А причем тут тело? Счастье – это же состояние души.
– Что такое душа? Ни одному медику, рассекавшему трупы и оперировавшему живых людей, никаких следов чего-то подобного обнаружить не удалось. Зато я с ходу могу назвать тебе десяток трав, грибов и ягод, экстракты которых способны вызвать радость и беспричинный смех или, напротив, уныние и сонливость, или все сметающую ярость – слышала о берсеркерах? – или вообще превратить человека в раба, страстно мечтающего лишь об одном – очередной порции того же эликсира. Да взять даже обыкновенное вино… Мы пока не знаем, как именно возникают чувства, но ясно, что ничего возвышенного в них нет – раз уж они столь зависимы от химических субстанций, основа у них вполне телесная.
– А у разума?
– Скорее всего, тоже… Мой учитель говорил, что мозг вырабатывает мысль, как печень вырабатывает желчь. И все же разум – это нечто большее, чем его материальная основа. Это то, что делает нас – нами. Можно лишиться любой из конечностей, любого из чувств – и остаться собой. Пусть даже измениться, но не исчезнуть. Но где нет разума, нет и личности. Чувства есть и у животных, и у идиотов. Разум – это единственное, что по-настоящему отличает нас от них.
– Не всех! – фыркнула Эвьет.
– Это точно, – печально согласился я. – В словах говорящего ворона больше смысла, чем у иного человека…
– И что же – разуму не нужно счастье?
– Именно. Он просто не испытывает в нем потребности – как, конечно же, и в несчастии.
– А в чем испытывает?
– Я думаю, ты и сама можешь ответить на этот вопрос.
– В знании? – не обманула моих ожиданий Эвьет.
– Разумеется, а еще?
– А еще в свободе! Меня всегда возмущало, когда говорят "грешно об этом думать". Никто не может запрещать мне думать!
– Именно так, Эвьет! Ты прямо почти цитируешь моего учителя. Он говорил, что нет права более незыблемого, чем право думать, и нет преступления худшего, чем покушение на это право.
– Ну… – засомневалась Эвелина, – если сравнивать с убийством невинных…
– Так убивающий человека убивает и его мысль. Хотя по мне уж лучше честно убить, чем ментально искалечить, превратить в куклу, послушно исполняющую заведенные ритуалы и не смеющую в них усомниться… Но ты права, конечно – мир, где тебя могут убить в любое время и по любому поводу, потребностям разума никак не отвечает. Разуму нужен еще и покой. Не следует путать его с сытым отупением, конечно же…
– Кстати, о сытости. Мы не слишком отупеем, если пообедаем? Я что-то проголодалась.
– Что мне в тебе нравится, Эвьет, так это твое умение закруглить философский диспут, – рассмеялся я.
Мы перекусили под открытым небом еще остававшимися у нас припасами и поехали дальше. Меж тем снова распогодилось; в небе плыли лишь отдельные пушистые облачка, волоча по полю свои тени. Мир снова был полон светом и теплом. В воздухе танцевали оранжевые и синие стрекозы, трепеща слюдяными крылышками; одна из них даже уселась на голову Верному и некоторое время сидела, слегка пошевеливая членистым хвостиком, но потом конь дернул ухом и согнал ее. Я знал, что эти изящные создания – на самом деле беспощадные хищники, но думать о насилии и убийствах не хотелось.
Идиллическую картину, однако, вскоре нарушила опрокинутая на бок телега на обочине. Уже подъезжая к ней, я почуял характерный запах, и действительно, из-за телеги торчали иссиня-бледные голые ноги взрослого мужчины. Грабители почти всегда раздевают своих жертв.
– Мертв? – уточнила Эвьет.
– Ты разве не чувствуешь? Уже пару дней.
– Давай посмотрим, может, там остался кто-нибудь раненый.
– Если бы и остался, столько бы не прожил, – пожал плечами я, но все же потянул правый повод, побуждая Верного свернуть к телеге.
Никого живого там, конечно же, не было. Рядом с мужчиной лежал, вытянувшись, мальчик лет десяти; скрюченное тельце еще одного ребенка, пол которого я не понял (ему было не больше трех, и его рубашонкой убийцы не прельстились), валялось у борта телеги. Мужчину закололи ударом в грудь, детям размозжили головы. Еще дальше от дороги в бурой от крови траве лежала женщина – на спине, с широко раздвинутыми ногами. Ей отрубили обе руки по самые плечи – надо полагать, чтобы не сопротивлялась. Она истекла кровью – скорее всего, еще до того, как насильники закончили свое дело; впрочем, их это едва ли смутило. На груди у женщины сидела сытая ворона, лениво клевавшая почерневший сосок. Завидев нас, она и не подумала взлетать, а лишь нахохлилась и угрожающе шевельнула крыльями – "пошли прочь, это моя добыча!"
– Поехали отсюда, – тихо попросила Эвьет.
– Не нравится мне это, – пробормотал я, когда мы снова выехали на дорогу.
– Кому такое понравится!
– Очевидно, тем, кто это сделал. Но я не про то. Место здесь открытое, для засады не подходящее. Нападавшие действовали нагло, и их, вероятно, было много. Скорее всего, они двигались по дороге большим конным отрядом, и этим людям с их телегой просто некуда было деваться.