Но Эвьет уже бежала к деннику.
– Верный!
Конь повернул голову и коротко приветственно заржал. Даже это еще могло оказаться совпадением, но я уже спешил следом за девочкой.
– Верный, это в самом деле ты? – я отворил дощатую дверцу денника. Красивая черная голова качнулась вниз и вверх, словно жеребец совсем по-человечески кивнул, отвечая на мой вопрос. Я успокаивающе погладил его по шее, убеждаясь, что конь не настроен брыкаться, затем вошел в денник, присел возле правой задней ноги и осторожно потрогал бабку в белом "чулочке".
Пальцы нащупали на привычном месте шрамики от собачьих клыков.
– Да, это он, – сказал я, выпрямляясь. Эвьет не требовались подтверждения: она уже, счастливо улыбаясь, обнимала и гладила по носу склоненную к ней лошадиную морду. Верный довольно пофыркивал.
Но, на самом деле, радоваться было рано. Конь прискакал сюда не сам, и, более того, он был оседлан. Это могло означать лишь две вещи: либо на нем только что приехали (но это вряд ли, шея, которой я только что касался, не была влажной, да и сам жеребец не выглядел уставшим после ночной скачки), либо, напротив, его нынешний хозяин уже собирается уезжать. В любом случае, он где-то поблизости и вот-вот появится. А всех моих денег, даже если впридачу к ним отдать меч Гринарда, и близко не хватит, чтобы выкупить такого хорошего коня.
– Эвьет, хватит нежностей, – скомандовал я, поспешно закрепляя седельные сумки. – У нас в лучшем случае пара минут, – я запрыгнул в седло, выехал в проход между стойлами и обернулся, протягивая руку девочке.
– Эй, какого черта? Это мой конь!
В прямоугольнике света, протянувшемся от открытой двери сарая, стоял, расставив ноги, солдат в чешуйчатом кавалерийском доспехе. В левой руке он держал седельную сумку, а правой уже успел выхватить меч. Свет утреннего солнца, падавший на его правый бок, ослепительно сверкал на обнаженном клинке.
Чего и следовало ожидать.
– Извини, приятель, – ответил я, глядя на него, но по-прежнему протягивая руку Эвелине, – но это мой конь, и я могу это доказать.
– Доказать? – он решительно шагнул вперед. Это был рослый и сильный воин, явно не боявшийся сразиться и пешим против конного. – Что за бред, ты хочешь убедить меня, что я не на нем приехал?!
– Это еще не делает тебя его владельцем, – возразил я (да что ж там Эвелина копается и не залезает на круп?). – Ты даже не знаешь, как его зовут.
– Его зовут Ворон, и…
– Его зовут Верный, – перебил я и громко позвал коня по имени. Тот повернул голову. – Видишь?
– Это ничего не значит, просто имя похоже, – буркнул солдат.
– Хорошо, доказательство номер два: на одной из его ног имеется небольшое повреждение. Если это твой конь, ты, конечно, знаешь, на какой именно и как оно было получено?
– Повреждение?… – растерянно пробормотал кавалерист. – Нет у него никаких…
– Шрам от собачьего укуса на правой задней бабке, – жестко произнес я. – Можешь проверить и убедиться, – я бросил взгляд на Эвелину, стоявшую как раз со стороны правого бока, и наконец понял, что она делала – взводила свой арбалет. Теперь он уже был готов к стрельбе.
– Не морочь мне голову! – рявкнул солдат. – Может, когда-то этот конь и был твоим. Но теперь он мой!
– Ты купил его у конокрада, а это, согласно имперским законам, не наделяет тебя правом собственности.
– Я взял его, как боевой трофей! – возмутился кавалерист и тут же прищурился: – Между прочим, в грифонском городе. Что ты там поделывал, а?
Вообще-то ни Йорлинг, ни Лангедарг не издавали приказов, запрещающих мирным жителям посещать какие-либо города Империи, в том числе – и находящиеся на подконтрольной противнику территории. По сути, такой приказ означал бы юридическое признание факта распада страны, что яростно отвергалось и Львом, и Грифоном. Однако в нашей ситуации это была слабая линия обороны.
– Я не знаю, куда угнал моего коня конокрад… – начал я, но, похоже, и это прозвучало неубедительно.
– Эй, ребята! – заорал солдат, делая шаг назад; похоже, он раздумал драться. – Именем герцога! Здесь грифонские шпионы!
– Тихо ты! – из тени выступила Эвьет, направляя арбалет в его сторону. – Никакие мы не шпионы, но конь и правда наш!
– У грифонцев совсем плохо с людьми – уже сопливых девчонок вербуют? – презрительно осклабился кавалерист.
– Мы такие же йорлингисты, как и ты! – прикрикнула на него Эвелина. – Я – баронесса Хогерт-Кайдерштайн (а вот свое имя она зря назвала, подумал я), и мой сеньор – граф Рануар! А ты посягаешь на мою собственность!
– Я понимаю, тебе не хочется расставаться с таким хорошим конем, – вновь вступил я, еще надеясь уладить дело миром и хватаясь за соломинку, – но в качестве компенсации мы отдаем тебе вот этих быков, а еще подводу во дворе – все это можно неплохо продать… – предложение, конечно, было смехотворным, даже весьма средненький боевой конь стоит доброго десятка таких подвод вместе с быками, что уж говорить о Верном!
И соломинка, естественно, не помогла.
– Какие, к дьяволу, быки?! Если вы и впрямь йорлингисты, так уйдите и не мешайте! Я герцогский гонец, и у меня важное и срочное поручение!
– Обратись к коменданту крепости, пусть найдет тебе другого коня, – предложил я, сильно, впрочем, сомневаясь, что во всем Ра-де-Ро отыщется хоть один достойный конкурент Верному.
– Сдается мне, что вы все-таки шпионы, – покачал головой солдат, похоже, запоздало сообразив, что только что выболтал подозрительным незнакомцам секретную информацию. Конечно, он не сообщил никаких деталей о своей миссии, но сам факт… Не поворачиваясь к нам спиной, он сделал еще один шаг назад, к двери. И я понял, что сейчас произойдет. Пока что его призывные крики не возымели последствий – очевидно, изнутри сарая их никто не услышал. Но сейчас он выскочит на улицу и запрет снаружи дверь на засов раньше, чем мы успеем ему помешать – а вот тогда уже призовет подмогу. И, хотя обвинить нас в общем-то не в чем, и даже наши претензии на Верного не противоречат имперским законам (писанным, впрочем, задолго до гражданской войны) – я не настолько наивен, чтобы иметь желание попадать в руки какой бы то ни было контрразведки. Тем паче в условиях пошедшей в последние недели игры на обострение, и особенно с учетом того, что найдут у меня при обыске.
– Стой! – крикнул я.
– А то что? – он оторвал ногу от земли, делая последний шаг к двери.
– Эвьет, стреляй!
Но выстрела не было. Солдат был уже в дверях. Нас разделяло не меньше восьми ярдов, и у меня совершенно не оставалось времени прицелиться – однако это был единственный шанс. Я выхватил огнебой и выстрелил.
В замкнутом пространстве сарая грохнуло еще громче, чем на открытом воздухе. Животные испуганно шарахнулись в своих стойлах, даже Верный дернулся и резко мотнул головой – как-никак, я пальнул практически у него над ухом. Громко заорал осел.
Кавалерист стоял на ногах, тупо глядя на выползающий из разряженного ствола едкий дымок, и в первый миг мне показалось, что я промазал. Но затем я увидел кровь, обильно текущую по доспехам из дыры в боку, и герцогский гонец сперва выпустил сумку и меч, а затем повалился на пол сарая, все-таки оставшись, к моему облегчению, внутри. Впрочем, его все равно обнаружит первый же, кто войдет, и нет даже смысла оттаскивать труп в какое-нибудь пустое стойло – запах свежепролитой крови вкупе с оставшимся на полу липким багровым следом все равно привлекут внимание.
– Быстрее! – я вновь обернулся к Эвьет, и на сей раз она не заставила себя ждать, мигом запрыгнув на коня. Мы поскакали к выходу; у двери я, уцепившись левой рукой за луку седла, свесился вправо и подхватил с пола сумку мертвеца. Мародерствовать, так мародерствовать.
Уже в следующий миг я убедился, что правильно не стал пытаться прятать тело. К сараю уже бежал какой-то тип с мечом в руке, вероятно, слышавший выстрел, а может быть, и видевший сквозь дверной проем, как упал убитый. Мы чуть не столкнулись; незнакомец едва успел отпрянуть из-под копыт Верного. Во весь опор мы вылетели со двора. Вслед нам неслись крики.