Я прекратил принимать пищу, как только попал в госпиталь: такая реакция была бы естественной для человека с внутренним ранением или пищевым отравлением. Мой отказ просто игнорировали; сестры уносили подносы, как только я показывал, что не голоден.
На следующий день я с многозначительной миной отказался от пищи, заметив: «Вы думаете, я не знаю, что за пищу вы заставляете меня есть?»
Сестра озадаченно посмотрела на меня и унесла поднос. Я был уверен, что она донесет доктору.
Еще было время отыграть все обратно, дав какое-то безобидное объяснение моей выходке или просто обратив все в шутку.
Пришел доктор с утренним обходом. К тому моменту, когда он подошел к моей кровати, я весь покрылся холодным потом. И сверхъестественным усилием переборов внутреннее сопротивление, когда он спросил меня, как дела, я спокойно ответил: «Все хорошо. Кроме того факта, что они пытаются меня отравить».
Это была точка, за которой уже не было возврата. Поступив в госпиталь с подозрением на пищевое отравление, я еще мог отыграть назад, но не теперь.
Доктор посмотрел на меня с встревоженным лицом и спросил: «Что конкретно ты имеешь в виду?».
И я услышал, как произношу: «Вы точно знаете, что я имею в виду. Единственный безопасный напиток в этом госпитале — это вода из-под крана».
Выражение лица доктора сменилось с недоуменного, граничащего с суровостью на доброе и заботливое: «Вы полагаете, что кто-то пытается отравить вас или нанести вам вред?»
Моя физиономия приняла решительный вид: «Они меня не возьмут. Я знаю их уловки».
Точка возврата окончательно осталась позади. Все, что я когда-то читал в библиотеке мединститута, ожило в моей памяти. Я мог в какой-то мере проникнуть в мысли врача и понять его реакцию, я мог предвидеть его уловки. Я шел все еще на ощупь, но по тропе, очертания которой уже прояснялись в моем воображении. Это был прыжок во мрак, но он был менее опасен, чем испытание «темной».
Мною овладело спокойствие. Я сделал свою ставку. Попасть из казармы в госпиталь было лишь одной ступенькой вверх (или вниз) по лестнице, ведущей на свободу. Попасть от обычного врача к психиатру было второй ступенькой. Игра станет более сложной, ставки возрастут драматически и непредсказуемо, но непосредственная, физическая угроза моей жизни и телу отступит, по крайней мере, на время.
Через пару часов, провожаемый странными взглядами медсестер, я был выведен из палаты и посажен в машину «скорой помощи». Меня сопровождали два крепких санитара. Задняя дверь «скорой» имела на себе проволочную сетку. Санитары безучастно сидели на массивных деревянных лавках, привинченных к полу, явно игнорируя меня. Снаружи набирала силу ранняя октябрьская метель.
Должно быть, был еще полдень, но в сумерках кузова все выглядело так, будто уже поздний вечер. Перед глазами маячили сероватые, со следами несмываемой грязи халаты санитаров цвета первого осеннего снега. В голову пришли слова популярной среди молодых стиляг и зэков песни:
КЛИНИКА № 333
Поездка длилась около часа. Наконец, машина остановилась, и меня вывели наружу. Падал снег, мягкий и пушистый, приглушая звуки, делая моих сопровождающих похожими на дедов-морозов из какой-то дурной сказки.
Я увидел перед собой красное кирпичное здание. Вывеска на двери гласила: «Областная психиатрическая клиника № 333».
Запоры на металлической двери щелкнули. Другая, внутренняя дверь открылась изнутри.
Когда я вошел, на меня обрушился смешанный запах лекарств и человеческих выделений — специфическое амбре перенаселенного и наглухо запертого обиталища. Я взглянул вдоль тускло освещенного коридора. Ничего из того, что я читал в книгах, не подготовило меня к увиденному.
Метрах в двадцати передо мною по коридору бежал голый человек, высоко подпрыгивая, и на каждом втором шаге испражняясь на бегу. Я инстинктивно прижался к стене. За голым мчался санитар, периодически нанося ему удары длинным резиновым шлангом.
Только много позже я узнал, что этот резиновый шланг имел внутри свинцовый стержень.
Меня отвели в душ, голову и волосы на лобке побрили тупой, оставляющей порезы бритвой, и посыпали мое тело толстым слоем порошка ДДТ.