По мере того, как сознание Мирошниченко всё более прояснялось, сердце его наполнялось тоской и ужасом — нет! Его похитили не горцы! Не пришлая банда! Не воинское подразделение! И даже — не казаки! Никакие цивилизованные люди так не похищают! Не уволакивают — подвесив к шесту, как баранью тушу! Только — дикари! О, Господи, и куда только эта грёбаная вспышка их затащила?!
Мирошниченко вдруг живо припомнилась картинка в одной из немногих, прочитанных в детстве книжек: утыканные перьями индейские воины, вот так же, как и его сейчас, волокут привязанного к шесту белого человека. Который в последний миг, кажется, спасся? Этого Фиксатура уже не помнил, но зато помнил, как, привязав пленника к столбу, свирепые краснокожие стреляли в него — вернее, рядом — из луков, бросали ножи и томагавки, целясь так, чтобы смертоносные метательные снаряды попадали как можно ближе к телу истязуемой жертвы. А в промежутках разъярённые скво слегка подпаливали несчастного тлеющими головёшками — плевали в него, били по лицу и по яйцам. И хотя Мирошниченко понимал, что в книжке для детей половые органы не могли упоминаться ни под каким видом, сейчас он нисколько не сомневался: с особенным удовольствием похотливые скво били истязаемого по яйцам. О, Господи!
Около хижины Кайхара похитители сделали первый привал, но пленника-мага, опасаясь Невидимых, с шеста не сняли, а в висячем положении пристроили между двумя ветвистыми деревьями. К этому времени подошло ещё десять юношей, и Иркат устроил нечто вроде воинского совета. Вернее — общественного: группе Неприобщённых подростков назвать себя воинским советом было бы непростительной (кощунственной!) дерзостью. Ввиду близости к опасным чужеземцам от первоначального замысла — устроить базовый лагерь в хижине Кайхара — Иркат отказался. Да и вообще, по мнению большинства юношей, имея противниками не просто воинов, а могущественных колдунов, сосредотачиваться им не следовало.
Поделив имевшуюся у Кайхара еду на пятьдесят частей, Иркат с удовлетворением отметил, что при умеренном питании этого хватит на пять, шесть дней — можно, значит, не отвлекаясь на охоту, все силы отдать борьбе с пришельцами.
Чтобы устроить торжественное жертвоприношение, следовало, конечно, дождаться сбора если не всех, то подавляющего большинства юных воинов — увы, когда на твою землю явились враги, не до торжественных церемоний: наскоро помучить и побыстрее съесть — на всестороннее удовлетворение богов и предков при данных обстоятельствах рассчитывать не приходилось. Да и элементарная осторожность требовала держаться подальше от колдунов-чужеземцев. Поэтому Иркат распорядился троих отправить в разведку, одному остаться в хижине Кайхара, чтобы оповещать вновь пришедших, а сам, прихватив пленника, во главе небольшого отряда из двенадцати человек направился в каштановую рощу — в ту самую, где днём раньше живущий в Иркате Дух Великого Вождя повелел ему сразить вымогателя плотских радостей Кайхара.
Особенно Григория Мирошниченко угнетало то, что его похитителям будто бы не было до него никакого дела: оглушили, сцапали, за руки, за ноги привязали к шесту и волокут во тьме — словно он в самом деле не человек, а барашек для шашлыка. И ночь, как назло, непроглядно чёрная — никаких определённых выводов о захвативших его мерзавцах Фиксатуре сделать не удавалось. Кроме того, что изредка произносимые ими слова и короткие фразы звучали для Мирошниченко совершенно по-марсиански — за два года поднаторев в чеченском и наслушавшись прочих кавказских наречий, он был уверен: такие дикие сочетания звуков не существуют ни в одном из человеческих языков. Разве что — у негров или индейцев. Господи, и куда эта чёртова вспышка их всё-таки затащила?! И чего этим низкорослым дьяволам от него, Фиксатуры, надо? (А что его похитители явно не баскетболисты — единственное, что Мирошниченко смог рассмотреть во тьме.)