Сообразив это, Иркат объяснил прочим, смущённым преждевременными воплями чужеземца, юношам, что незнание — не вина, что, несмотря на своё неподобающее поведение, пленник всё-таки человек и должен быть съеден по всем правилам. Конечно, удостоенным высокой чести (посредством вырывания сердца) быть принесённым в жертву Бранке он не может, но слабым сейчас духам яблонь, буков, дубов, груш, каштанов — вполне. Да и мелкий лесной народец задобрить тоже нелишне — чтобы земляники, черники, брусники, сыроежек, белых, подберёзовиков, опят, груздей и прочих грибов и ягод уродилось летом поболее. Так что пусть себе чужеземец орет, сколько хочет — его неподобающие вопли им нимало не помешают настроить себя на торжественный лад. И вообще — следует поторопиться: солнце вот-вот взойдёт, а откладывать жертвоприношение до заката рискованно — иноплеменные колдуны, судя по их разнообразному магическому арсеналу, очень могущественны и, значит, вполне способны злонамеренно помешать священному ритуалу.
Короткая энергичная речь негласно признанного вождём Ирката вернула уверенность растерявшимся юношам, и они, не обращая внимания на гнусный богопротивный вой чужеземца, занялись необходимыми приготовлениями.
Цветов в эту пору взять было негде, но Речные Люди приспособились зимой заменять их листьями вечнозелёного лавра — тринадцать маленьких (для соучастников) и один большой (для священной жертвы) венков сплетены были быстро. Скоро также на старом дубе удалось отыскать магическую омелу — для ручных и ножных браслетов. Пояс для пленника сплели из плюща — так что основное условие, украсить жертву не менее, чем тремя видами зелёных растений, несмотря на зимнюю пору, было соблюдено.
И едва только орущего чужеземца убрали соответствующим образом — лавровый венок на голове, на руках и ногах браслеты из омелы и охвативший чресла, с кокетливо свесившимся на инхам концом, пояс из плюща — громко зарокотали захваченные в хижине Кайхара два малых и один большой бубны. Священное камлание началось: юноши, взявшись за руки, образовали пляшущий и поющий хоровод вокруг теперь уже почти не орущего, а скорее хрипящего пленника. Бьющие в бубны всё убыстряли ритм, индивидуальные сознания юношей всё более подчинялись тёмному коллективному разуму рода — их души, покидая мечущиеся в бешеной пляске тела, воспаряли в Горнюю Обитель богов и предков. И Нижний, и Высший, и Средний Миры сливались в один — на всех на них, поющих, пляшущих и бьющих в бубны, изливалось неземное блаженство. И наконец — на вершине экстаза — юноши бросились к пленнику и вонзили зубы в его трепещущую от ужаса плоть. Толстая кожа чужеземного колдуна зубам мальчишек поддавалась с трудом — в ход пошли кремнёвые и обсидиановые ножи. Хлестала кровь, из тела жертвы выгрызались (и тут же проглатывались) куски сочного мяса — юноши окончательно потеряли разум. Тем более, что поедаемый чужеземец поощрял их исполненным дикой боли предсмертным воем.
Готовясь к жертвоприношению, вставшие на тропу войны мальчишки зря опасались, что пленник в преждевременных стенаниях и воплях растратит все силы и в процессе священного поедания не сможет орать как следует — ничего подобного. Да, он слегка охрип, но всё равно, стоило в его тело впиться острым зубам и кремнёвым лезвиям — ох как заголосил во славу Невидимых! Завизжал, заверещал, завыл. Стал немыслимым образом дёргаться и извиваться — обильно орошая кровью поедающих его юных воинов. Искупая таким образом грех «преждевременного оранья». У Ирката даже мелькнула мысль, что у осознавшей свою греховность и, соответственно, раскаявшейся священной жертвы хватит сил дожить до того, как из неё вырвут сердце — не хватило. Едва только, вскрыв подвздошную область, юноша сунул руку под рёбра — пленник испустил дух.