Жаль, конечно: ведь если бы сердце удалось извлечь из него живого, то Бранка взяла бы чужеземца под своё покровительство и в закрытый для иноплеменников мир богов и предков Речных Людей ввела как полноправного мужчину-воина. А поскольку, несмотря на поразительно громкие вопли и пронзительный, закладывающий уши визг, дожить до извлечения сердца сил колдуну всё-таки не хватило, то на место в мире богов и предков Речных Людей более высокое, чем место неприобщённого юноши, рассчитывать он не мог. Стало быть — постоянно на побегушках, постоянно, по первому требованию любого полноправного мужчины, служить ему «мальчиком для утех». По мнению чувствующего в себе Дух Великого Вождя Ирката, место мало завидное, но, конечно же, несравненно лучшее, чем любое другое, на которое мог рассчитывать иноплеменник, не удостойся он высокой чести быть съеденным Речными Людьми. И долгими громкими воплями не вымоли при этом милость воительницы Бранки.
Со смертью пленника его плоть, утратив происходящую от пребывающей в теле души магическую силу, сразу же обесценилась — и теперь годилась в пищу только низшим духам да мелкому лесному народцу. Положив вырванное у бездыханного колдуна сердце в костёр — ни Бранка, ни тем более Увар не примут такой жертвы, но ведь есть и другие, менее привередливые, хотя и достаточно могущественные боги — с головы до ног перемазанные кровью чужеземца мальчишки стремительно разбежались в разные стороны, унося в руках куски уже не живого мяса. Кроме Ирката. Он-то — нет: во время жертвоприношения у ещё орущего пленника его же волшебным ножом отхватив обе половинки аржи, не съел их, а приберёг для Кайхара. И сейчас, обгоняя товарищей, стремительно мчался к вывороченному бурей тополю на опушке леса. Левую руку вытянув вперёд, а правой прижимая к груди белеющие сверху неповреждённой кожей скользкие куски драгоценной живой плоти. То-то Кайхар будет доволен — и мясо для пропитания, и аржа для ублажения его ненасытного инхама!
Иркат рассчитал правильно: скармливаемую лесному народцу мёртвую плоть полагалось слегка закапывать, если не в землю, то хотя бы под полог из опавших листьев — для тайного жертвоприношения Кайхару у юноши выкраивалось достаточно времени. Сдвинув наваленный им на могилу хворост, Иркат быстро разрыл присыпавшие голову воина пятнадцать-двадцать сантиметров мягкой песчаной почвы и, прошептав очистительную молитву, обе половинки живой аржи пристроил у самого рта покойника: он своё дело сделал — у Кайхара теперь нет никаких оснований обвинять его в пренебрежении священными обязанностями. Для пропитания в загробном мире живой человеческой плоти воин получил более чем достаточно, а уж как он ею распорядится — его забота.
Закопав могилу и вновь замаскировав её хворостом, Иркат поспешил вернуться на место жертвоприношения — не последним. Ещё трое юношей, не сумев быстро сориентироваться в незнакомом лесу, вернулись пусть и ненамного, но позже его. Так что заподозрить, что Иркат занимался чем-то ещё, кроме раздачи мяса мелкому лесному народцу, ни у кого никаких оснований не было.
После совершённого человеческого жертвоприношения на рощу, в которой оно произошло, на три луны налагалось строгое табу — поэтому, искромсанное, полусъеденное тело колдуна оставив висеть на ветке, ведомые Иркатом двенадцать юношей направились к его шалашу. Ещё ночью решив, что ввиду близости к чужеземцам чересчур опасно просторную хижину Кайхара делать базовым лагерем, Иркат не то что бы базовым лагерем, но неким объединяющим центром предложил свой шалаш — с чем, таким образом лишний раз косвенно подтверждая его главенство, все, собравшиеся к тому времени юноши, охотно согласились.
Вот уже третий день подряд намечался не по-зимнему тёплым, в лучах поднявшегося из-за деревьев солнца дремали тринадцать голых, перемазанных кровью — а смывать с себя драгоценную жертвенную кровь не полагалось ни в коем случае — не выспавшихся, очень уставших за ночь мальчишек.
Пятеро из вновь прибывших рассредоточились по кустам, охраняя лагерь, а ещё семеро с восхищением рассматривали ни на что непохожие магические предметы, отчаянно завидуя тринадцати героям, не только захватившим такие диковинные трофеи, но, главное, съевшим могущественного чужеземного колдуна — и перенявшим тем самым значительную часть его грозной нездешней силы. Ах, если бы и им причаститься его чудодейственной плоти — увы! Осмелься даже кто-нибудь нарушить табу и проникни в заповедную рощу — глупей не придумаешь! Мёртвое человеческое мясо не имеет никакой волшебной силы. А просто для пропитания… они ведь не людоеды — как некоторые… из соседей Речных Людей. Приобщиться — другое дело…