Вернувшись, «Уазика» Сергей с Юрием не нашли. И, разумеется — никого из пассажиров. Ни Ольги, ни Ивана Адамович, ни Олега. В первый момент подумалось, что они ошиблись местом, в следующий — что их спутники вынуждены были почему-нибудь срочно отъехать. Однако, быстро сориентировавшись, Сергей удостоверился: местность та самая. Да и смешно было бы бывшим десантнику и «снайперу-одиночке» заблудиться, что называется, в трёх соснах: хоть и леса вокруг, однако — не сплошь. С прогалинами, полянами и открытым на юго-запад — с разбросанными по нему редкими рощицами — пространством. К тому же — и речка. Имея её ориентиром, даже «дремучая» горожанка вряд ли бы заблудилась здесь.
А против того, что автомобиль уехал, говорили следы. Вернее — их совершенное отсутствие. Примятая в четырёх местах сухая трава, (где стояли колёса «Уазика») и всё. Притом, что выбраться отсюда автомобилю было вообще не просто: пришлось бы, как минимум в двух местах, продираться через густые заросли тальника — Сергей это прикинул сразу, как только они с Иваном Адамовичем решили устроить лагерь подальше от ненадёжной, по их согласному мнению, речки.
— Нет, никуда «Уазик» не уезжал, а как был перемещён сюда, за несколько тысяч лет до нашей эры, «волшебством» этого чёртово Сорок Седьмого, так и изъят отсюда: по Ольгиному веленью, по Сорок Седьмого хотенью! — Кипятился Сергей: — Хотя Ольга, конечно, вряд ли. Могла нам подложить такую свинью! Нет, по-моему — Сорок Седьмой! Огненный этот, чёрт побери, цветочек! Его это сволочные штучки, его это чёртовы ягодки! А ты, Юра — скажи? Что думаешь?
— А я, Сергей, ничего не думаю. Кроме того, что Ольга — ни в коем случае. К этому исчезновению не причастна. Хотя…
— Вот именно, Юра — «хотя»! — Перебил Сергей. — Она же теперь не просто Ольга, а, как сама сказала — «Ольга 47». Психосимбиот — понимаешь ли… Опять же — сверхсознание… А вдруг с этой высоты мы все теперь Ольге кажемся даже не насекомыми, а чем-то вроде микробов? А то и вирусов? Которых в обыкновенный микроскоп и не разглядеть? Электронный требуется!
— Сергей, не надо, — в примирительном тоне ответил Меньшиков, — я понимаю, с Ольгой не просто, и всё-таки… Так вот, с ходу, судить о том, что не укладывается в голове… если бы ты мог почувствовать тот ад, из которого она меня вытащила… ведь словами этого не предашь… ведь там же тебя не мифические черти жарят на сковородке… нет — сам себя… постоянно допрашиваешь и судишь… и казнишь, казнишь… и совесть не позволяет тебе никаких поблажек… я раньше — ну, до болезни или до смерти, не знаю — думал, что её у меня или вовсе нет, а если даже и есть — то маленькая и покладистая… а оказалось — ничего подобного… огромная и беспощадная… просто здесь она у меня, как, думаю, у большинства людей, крепко спала… а там проснулась… и у всех просыпается… и память… всё, что здесь, казалось бы, навсегда забыл — и хорошее, и плохое — там вспоминаешь до самой последней мелочи… и совесть все эти твои воспоминания оценивает… и казнит, казнит… за всё, что ты сделал людям плохого. Нет, Сергей, — этот свой покаянно-ностальгический монолог, почувствовав, видимо, его неуместность и несвоевременность, оборвал Юрий Меньшиков, — сверхсознание, Сорок Седьмой — это не главное. Если бы Ольга изначально, по своей природе, не была так добра и не умела так сопереживать и сочувствовать — никакого бы у неё сверхсознания не образовалось. Просто — сошла бы с ума. Нет, затащила она нас сюда, конечно, не по своей воле. Ведь она же рассказывала, как это получилось — вспомни. И если сказала, что мы отсюда благополучно выберемся, значит — выберемся.