Сергей по мгновенному наитию направил в морду Зверя слепящий луч яркого электрического фонарика. Бывшее уже в двадцати пяти метрах от них чудовище остановилось, как вкопанное. Помотало из стороны в сторону своей мерзопакостной — «крокодильей» — головой, раскрыло и закрыло пасть, коротко рыкнуло и, шарахнувшись в сторону, в три огромных прыжка вернулось на старый след и вломилось в чащу.
Сергей с Юрием почувствовали, что если бы с той же стремительностью Зверь бросился не в сторону, а на них — привет. Спастись бы не удалось. Даже — если бы они и успели открыть огонь.
— Юра, а ты видел, какие у него зубы? — освобождаясь от нервного напряжения, спросил Сергей.
— Да уж… Такими зубами перекусить человека пополам — запросто. И пасть — прямо, как у крокодила… А всё-таки, Серёга, — фонарик его напугал.
— Думаешь, фонарик?.. Вообще-то все звери боятся огня… а тут — прямо в глаза — ослепительный свет… наверно… но, знаешь — не только фонарик, — уняв нервную дрожь, Голышев стал размышлять вслух. — Учуяв нас, он ведь не бросился очертя голову… Нет, подходил с опаской. Ну, будто решая: нападать — не нападать. Съедобные мы или — не очень, — окончательно успокоившись, пошутил Сергей. Шутка, правда, получилась из разряда «чёрных», но в данных обстоятельствах даже от сверхоптимиста вряд ли следовало ждать непринуждённого веселья.
— Да, наверно… пахли мы для него странно… железо, табак, одеколон, бензин, порох… но главное, Серёга, не это. Главное — от нас не пахло страхом. Вот почему Зверь сомневался — добыча мы или нет. А вдруг да — наоборот — охотники? Или — ОХОТНИК. Эдакий двуглавый двадцатиметровый Змей? Ведь видеть он нас не видел… и когда ты сверкнул фонариком… ладно, Серёга, пошутили и будет! Убежать-то он убежал, но — что дальше?
— Дальше?.. Тебе, Юра, ещё час поспать, мне — подежурить. Потом сменимся. А утром, после восьми, будем думать.
— А Зверь? Да — вроде бы испугался, но…
— А это, как говорят американцы, его проблемы. Нет, Юра, правда… по-моему, если не напал…
— …то и не нападёт? Я, Сергей — тоже… с тобой, в общем, согласен. Мы для него невкусные. И, знаешь… странно… действительно — хочется спать… хотя — такое вроде волнение… и надо же! Так что, с твоего позволения… я свой час, пожалуй что, «доберу».
И Юрий действительно залез в крохотную землянку и сразу заснул. Сергей мимоходом подумал о стальных нервах бывшего «снайпера-одиночки» — ему самому, тоже отнюдь не слабонервному, после визита такого гостя, заснуть бы не удалось ни за что на свете — затем мысли Голышева естественным образом вернулись к Зверю: из какой бездны времён его занесло сюда? В этот, как его определил Иван Адамович, чёртов «голоценовый оптимум»?
Однако скоро мысли Сергея от только что случившегося небольшого приключения перенеслись «назад в будущее» — к Свете.
«Ольга говорила, что будто бы сможет телепатически связаться с ней сквозь время? И успокоить, передав, что ничего плохого с нами не произошло? Но даже, если поверить Ольге… или — психосимбиоту «Ольга 47»?.. ведь кто она теперь в самом деле — женщина или часть сверхъестественного (химерического?) образования — более чем неясно… а даже, если и согласиться с её двойственной сущностью… допустить, что видимая и осязаемая Ольга по-прежнему — женщина… где она, чёрт побери, теперь? В какую новую бездну, прихватив с собой Ивана Адамовича, Олега и автомобиль, ухитрилась ахнуть? И сможет ли оттуда связаться со Светой? И успокоить его беременную жену? Которой, бедненькой, сейчас приходится ох как не сладко! Готовилась к празднику, с минуты на минуту ждала возвращения мужа и приезда гостей, и — пожалуйста! Муж вместе с гостями бесследно исчезает где-то по дороге! Да всякая женщина от тревоги и беспокойства в подобном случае может сойти с ума. Тем более — беременная. Тем более — Света…»
В тесном кругу самых близких друзей Андрея Матвеевича отпраздновав Рождество, Горчаков отклонил приглашение ростовского Губернатора задержаться на встречу Старого Нового Года — Дикое Поле не то место, которое можно надолго оставить без присмотра бдительного хозяйского ока. Но и кроме: слова Светы о том, что участь не только России, но и всей Вселенной решается сейчас не в Ростове, несмотря на всю кажущуюся абсурдность этого заявления, запали в душу полковника. Ибо каким-то невероятным образом — вне всякой логики — резонировали с призвавшим Иннокентия Глебовича в марте две тысячи судьбоносного года Голосом. Нет, не с осознанным полковником Горчаковым спустя несколько минут, как приказ ради спасения России идти в Дикое Поле, повелением Свыше, а с первоначальной вспышкой в мозгу — когда не только никаких слов, но даже и никаких определённых образов Иннокентию Глебовичу ещё не явилось, а были только общие ощущения Избранничества и Высокой Миссии. Которые уже задним числом человеческий ум Горчакова истолковал, как призыв идти в Дикое Поле. И когда Света, приглашённая на бывшее у него с ростовским Губернатором «приватное» совещание, заговорила о сверхсознании Ольги, Большом Равновесии и о несуществующем (инвариантном) прошлом, в которое будто бы попал её муж, Иннокентий Глебович почувствовал, что эта, нарисованная Светой, фантастическая реальность наилучшим образом соответствует тому первоначальному озарению, которое спустя несколько минут его приземлённый ум истолковал так неточно и грубо. А пожалуй что — и примитивно: любыми (по правде — очень сомнительными) средствами объединить распавшуюся Россию и войти в историю эдаким царём-спасителем. Или президентом-объединителем — суть не в названии. Ну да, для полковника службы безопасности это, может быть, и миссия, но вовсе не та Миссия, которая заслуживает прописной буквы.