То, что он является неправильной переменной звездой, это коллективный разум пятой планеты понял вскоре после своего зарождения, но, однажды спрогнозировав эволюцию сверхгиганта M2 и придя к выводу, что если вспышка его как новой звезды хоть и маловероятна, однако возможна, то вероятность стать сверхновой совершенно ничтожна. А поскольку увеличение яркости М2 даже в несколько сот тысяч раз жизни на пятой планете звезды F8 в общем-то не угрожало, то, уповая на свой прогноз, коллективный разум этой планеты особенно не беспокоился.
Восхождение продолжалось. Ольгина душа оказалась в теле одного из шестируконогих существ «последних дней бытия».
Когда начались необыкновенно частые и постоянно увеличивающиеся по амплитуде пульсации М2, то обитатели пятой планеты в действительности не встревожились — в видении, бывшем Ольге, их суетливость она истолковала неверно: повинуясь воле коллективного разума, они наблюдали и регистрировали. (Революционные преобразования звезды-соседки очень интересовали ноосферу F8.) Когда же, опрокидывая прогнозы коллективного разума пятой планеты, красный гигант М2 полыхнул как сверхновая, не в сотни тысяч, а в сотни миллиардов раз увеличив яркость, то разочароваться в неверности своих расчётов он (этот всепланетный разум) не успел — шок испытала лишь отделившаяся от сгоревшего в звёздном огне материального субстрата ноосфера F8. И — повторно, через двести тысяч лет после случившегося! — нечаянно перешедшая границу между двумя мирами душа обитательницы третьей планеты звезды G2.
— Оленька! Родная! Не умирай!
Издалека — и не только через пространство, но и сквозь время — знакомый голос. Умоляющий. Исполненный болью и надеждой. Через двести тысяч лет и пятьсот парсеков призывающий вернуться на третью планету звезды G2. Женскую, заблудившуюся во времени и пространстве, душу. Её — Ольгину.
— Не умирай! Вернись!
Знакомый, желанный голос. Неповторимой, ласково властной интонацией всегда притягивающий Ольгину душу. И когда она в теле маленькой волосатой самочки радостно семенила за прапапой Ивана Адамовича. И многие, вероятно, тысячи поколений спустя, когда она, будучи нагой рыжекудрой Евой, млела в объятиях своего Адама — другого, более близкого его праотца.
И пусть между Иваном Адамовичем и ею двести тысяч лет времени и пятьсот парсеков расстояния — голосу своего мужчины женская душа не может не подчиниться: Ольга открывает глаза. И шепчет, узнав:
— Ваня, Ванечка, я вернулась…
В действительности Ольга не прошептала — язык ей ещё не повиновался — промыслила. И Иван Адамович понял. То, что она вернулась. Очень издалека. Наклонился над изголовьем, губами коснулся губ:
— Умница, Оленька. Больше не надо. Не уходи. Я — ты… ты…
Слов катастрофически не хватало. Сердце Ивана Адамовича было настолько переполнено нежностью и тревогой, грустью и радостью, любовью и страхом, что для выражения всех этих, смешавшихся воедино чувств слов в человеческом языке попросту не существовало.
— Ты… Оленька… родная…
…ах, как же Ивану Адамовичу хотелось выразить переполняющий его восторг, но слов для этого не было, а запертые чувства рвались наружу — и вдруг… поверх барьеров! сметая воздвигнутые несовершенным человеческим языком преграды! — хлынула на майора такая волна нежности и любви, что ему показалось: он в раю! Умер? Да нет! Живым взят на небо! А Оленька — ангел-хранитель! Его ангел-хранитель! Но и он… он тоже! Ангел-хранитель Оленьки! И оба они в Эдеме. Ибо на земле невозможно такое полное понимание мыслей и чувств друг друга. Особенно — чувств.
Сконцентрировавшийся в Иване Адамовиче многомиллионовольтный заряд любви, пробив все двести тысяч лет времени и пятьсот парсеков расстояния, помог Ольгиной душе окончательно вернуться на Землю. А может быть — не на Землю? Может быть — в Рай? Во всяком случае, поняв, что они с Иваном Адамовичем мыслями и — главное! — чувствами обмениваются без слов, Ольга на миг подумала, что они на пятой планете звезды F8. Но только — на миг. Ибо, когда её душа пребывала в теле одного из трёхглазых аборигенов этой планеты, то восторг от полной соединённости её мыслей и чувств с мыслями и чувствами всех обитателей этого мира в значительной степени умалялся их одинаковостью. Отсутствием индивидуальных различий — если не более: отсутствием индивидуальностей вообще. А сейчас — нет! Любовь Ивана Адамовича была именно — и только! — его любовью. Особенной. Неповторимой. И Ольгина, излучаемая в ответ, была тоже только её — Ольгиной! — и ничьей другой. Нет, они, конечно, не на пятой планете звезды F8 и не в Раю — они, без сомнения, на Земле. Но, обретя способность без слов понимать грусть и нежность, радость и страх, боль и любовь друг друга, они уже не на прежней Земле. На Новой. Омываемой прозрачными волнами новой любви.