А что, если и звери? Почуяв зреющее в нём святотатство, ушли из этих краёв?
Проснувшись незадолго до рассвета, Иркат поторопился раздуть огонь, тлеющий под слоем остывших сверху углей — чтобы испечь жёлуди, времени едва хватало. И когда с лёгким отвращением юноша пережёвывал невкусную пищу, то вчерашние сомнения его уже не мучили — все мысли были направлены на предстоящее непростое дело: в заповеданной роще беззаконно разжиться запрещёнными Кайхаром каштанами. Да так, чтобы Присматривающий, который наверняка будет следить, не схватил бы согрешающего нечестивца за руку. Ни в самой роще, ни после — когда он будет украдкой печь эти запретные плоды. Ведь, ослушавшись приказа, согрешить умышленно, это очень серьёзный проступок. За это, кроме того, что нещадно высекут, могут ведь и отложить его посвящение в мужчины до следующей весны. А разозлённый его несговорчивостью Кайхар будет следить очень зорко. Что ж — изворотливости ему, слава Увару, не занимать…
Иркат палкой сгрёб не прогоревшие угли и головёшки в большую яму, накрыл их дёрном и выбрался из шалаша — потеплело. Северный ветер сменился западным, в рассветных сумерках угадывались стремительно несущиеся по небу лохматые сизые тучи. Чутьё, правда, подсказывало юноше, что тепло будет недолгим — похолодает уже к вечеру. Однако — до вечера… Иркат решил не искушать судьбу и, как ему ни хотелось есть, делом занялся вполне легальным — утеплением шалаша.
Вырезывание деревянным с кремниевыми вкладышами по режущей кромке ножом больших кусков плотного лесного дёрна являлось нелёгкой работой — когда, обложив шалаш вторым слоем, Иркат посмотрел на проглядывающее сквозь тучи солнце, то от середины неба оно уже сместилось на четверть оставшегося до горизонта пути. Кайхару, скорее всего, надоело караулить строптивца — можно и за каштанами.
В рощу на всякий случай юноша зашёл в стороне от того места, где, по его прикидкам, мог находиться воин. И очень обрадовался, обнаружив, что за подлеском здесь тоже растут каштаны — надо же! Рядом с границей отведённого для испытуемых участка — такое богатство! Еда, на которой вполне можно продержаться все отведённые для испытания две луны! Но — чтобы в Стране Вечного Лета дважды икнулось почтенным предкам! — еда заграничная… значит — запретная… однако — не слишком строго… ни духи реки и леса, ни боги, ни остальные Невидимые нарушителей не карают… только — надзирающий за испытуемыми… а человека, даже самого проницательного, возможно обмануть всегда… избрав другую, не охраняемую им дорогу…
Чрезвычайно довольный своей полудетской хитростью, Иркат так увлёкся сбором каштанов, что торжествующий голос Кайхара был для него подобен грому с ясного неба:
— Нечестивец, да как ты смеешь после моего запрета пересечь границу участка?! Вместо того, чтобы охотиться или ловить рыбу — повадился за тем, что полегче! Да я тебя безобразника так сейчас проучу — навек запомнишь! А ну — подойди сюда!
Понимая, что жестокой трёпки не избежать — и поделом! за беспечность и самодовольство, вполне заслуженно! — юноша без колебания подошёл к Кайхару и стал в шаге от воина, склонив голову и заложив руки за спину. Кайхар, видимо, наслаждаясь покорностью вчерашнего строптивца, растягивал удовольствие — первая оплеуха последовала, когда Иркат успел произнести про себя малое защитительное заклинание. Голова юноши дёрнулась, зазвенело в ухе, но в целом удар был щадящим — сознание не помутилось. Вторая пощёчина оказалась болезненнее — тыльной стороной ладони, с захлёстом на уголок зажмурившегося правого глаза. Затем — снова ладонью, зацепив мочку левого уха и раскровенив рассечённую вчера губу. Сильные, очень болезненные удары следовали один за другим — Кайхару явно нравилось избивать покорившегося мужской власти юношу. У Ирката звенело в ушах, из глаз от бессилья и гнева — а он был обязан безропотно принимать побои от любого мужчины вплоть до самого Приобщения — катились слёзы, смешиваясь с текущей из носа кровью. Однако голова хоть и гудела, но оставалась ясной: калечить его Кайхар, похоже, не собирался.