— Теперь представляешь, Серёга, какую ответственность Оля имеет в виду? Причём, не вымышленную — ну, на которой постоянно спекулируют политики и «пророки» — а самую что ни на есть реальную?
— Кажется… представляю, — Сергей распахнул было дверцу «Уазика», собираясь выйти, чтобы получше осмотреть окрестности, но, движимый естественным любопытством, не удержался от прямого вопроса: — Иван Адамович, а у тебя? Ну, не так, наверное, как у Ольги, но, может быть, в зачатке? Есть это самое сверхсознание?
— Нет, Серёга, и никогда не будет. А то, что я читаю Олечкины мысли, это ведь не от меня — от неё. Другое дело, что для меня это не опасно… в отличие от других… например, от тебя… почему, думаешь, Олечке сейчас потребовался «переводчик»? Ведь ей же ничего не стоило непосредственно, как вчера, соединиться с тобой — и ты бы всё понял сразу и куда лучше, чем при моём посредстве. Но — нельзя. До Олечки это дошло только сейчас — когда психосимбиотическая система сформировалась полностью: ну, что, непосредственно передавая свои мысли, она побуждает другое сознание работать чересчур интенсивно. И оно может не выдержать такой перегрузки, впасть в «замороженность». Олечке, конечно, не трудно кого угодно вывести из этого состояния, но всё равно — остаётся след. В большинстве случаев — не благоприятный. Так что, Серёга…
— Понял, Иван Адамович. В «небожители» мне не суждено попасть… Если даже такой «пустячок», как чтение мыслей, может меня свести с ума… то мечтать о метасознании — где уж! Опять-таки — немыслимая ответственность…
Смущённый и огорчённый Сергей собирался продолжить фразу каким-нибудь обидным сравнением, но не успел: его сознание отделилось от тела и устремилось за горизонт четырёхмерного континуума — проникая в пятый, шестой и выше. Восходя на такие вершины, которые казались безднами, и погружаясь в такие бездны, которые виделись сияющими вершинами. Туда — где не было ничего конкретного, ясного, законченного. Где всё будто бы беспрерывно творилось, но и, вместе с тем, ни чуточки не менялось. Где единичность сливалась с множественностью, а множественность лукаво прикидывалась единичностью. Где, разбегаясь и сходясь, всё оставалось на месте. Где виртуальное то становилось актуальным, то обращалось в отрицательное ничто, а актуальное никогда не забывало о вероятностной основе своего призрачного существования.
И хотя с этими иными реальностями сознание Сергея соприкоснулось совсем чуть-чуть, потрясение оказалось настолько сильным, что, вернувшись в привычный четырёхмерный мир, он не сразу обрёл способность соображать — почувствованное за гранью, настолько сместило все ориентиры, что, немного придя в себя, Сергей только и смог сказать:
— Однако, Оля… ведьма, богиня — как бы не так… тебя в нашем мире — вообще… сравнивать нельзя ни с кем и ни с чем… не представляю — постоянно соприкасаясь с таким, как ты всё ещё не сошла с ума?
— Сходила, Серёженька. И даже — два раза. Ну, когда была «замороженной» по-настоящему, а во второй раз — когда Сорок Седьмой сначала увлёк меня в прошлое, а затем переместил на погибшую планету несчастных квазиразумных насекомых. Где, если бы не Ванечка, мой разум так, наверное, и остался бы — и сгорел, при вспышке сверхновой. Конечно, Сорок Седьмой этого не хотел — просто, нейтрализуя опасные для людей попытки ноосферы F8 вступить с ними в психический контакт, меня (вернее, моего сознания) не заметил. А когда заметил — уже ничего не мог поделать: я (то есть, моё метасознание), Сорок Седьмой и ноосфера F8 уже образовали единую психосимбиотическую систему. И я теперь, если хочешь, не просто Ольга, а «Ольга 47». (Это не я, Серёженька, это он Сорок Седьмой придумал так обозвать нас всех.) Так что — вместо «ведьмы» или «богини» — рекомендую: «Ольга 47».
— Оленька, девочка, как тебе сейчас тяжело! — Участливо воскликнул Иван Адамович. — Иметь в голове такое!
— Ничего, Ванечка, выдержу. Я что — не русская баба что ли? Которые от века несут на себе Россию! Со всеми её князьями, царями, генеральными секретарями, пьяницами-мужьями и президентами. А ты, Серёженька, прости. Ну, за сильные и не совсем приятные ощущения. Но по-другому я не могла. Я ведь пыталась — словами… Но земными словами говорить о неземном опыте…
— Что ты, Оля, какие извинения, наоборот — спасибо. Действительно — размечтался… мужское, понимаешь ли, самолюбие — как же, женщине можно, а мне… да и по человечески… все мы мечтаем о власти, а об ответственности знать не знаем… трепимся по этому поводу, правда, много — ну, по неизбывному людскому лукавству… а ты мне — сразу… хотя… ты ведь, Оля, теперь, наверно, не женщина?.. и даже — не человек?..