— Ваше Высочество никак прибыли из Петербурга? — Раевский спешно одёрнул одежду. — Доброго вечера.
Александра только приветственно кивнула, воздержавшись от застывших на кончике языка слов: она едва ли могла сказать что-то приятное, а грубить сразу по прибытии совсем не хотелось. Генерал, казалось, и не ждал её ответа, погружённый в наверняка тяжёлые думы, если судить по напряжённой складке меж густых бровей. Немного замявшись на пороге, он, в конце концов, спустился, поравнявшись со столицами, и оглянулся на Михаила.
— Ваша Светлость, — Раевский поднял взгляд к лицу Москвы; Александра, как ни старалась, не могла разгадать смятённые эмоции его янтарных глаз. — Я лишь хотел попросить вас отнестись с пониманием и не держать на нас зла. Мы все здесь делаем общее дело, и дело наше — защитить Россию.
Петербург нахмурилась пуще прежнего; гроза в сером взгляде усиливалась. Она вопрошающе посмотрела на бывшего учителя, но тот не спешил смотреть в ответ: стоял каменным изваянием, расправив плечи, и во взгляде его не отражалось ни единого чувства — только пугающая равнодушная пустота. Сердце Александры сходило с ума: что значили эти загадочные, завуалированные извинения? Какое решение принял военный совет?
— Ни к чему утешать меня, Николай Николаевич, — Михаил невесело усмехнулся. — Россию, которую вы защищаете, я когда-то собирал по кусочкам, и беречь её любой ценой — мой долг. Вы любите страну, но вам никогда не понять, как люблю её я.
Мужчина согласно закивал, приподняв уголки губ в примирительной улыбке.
— В этом вы правы, Михаил Юрьевич. Ваша преданность Родине — пример для всех нас. Мне не хватит целой жизни, чтобы постичь самоотверженную любовь, подобную вашей, но я обещаю приложить все усилия, чтобы сохранить в своём сердце верность Российской империи до последнего моего вздоха.
— Бог с вами, Николай Николаевич, — Москва едва склонил голову, прощаясь.
Генерал Раевский, верно опознав нежелание продолжать беседу, откланялся с крепким рукопожатием Михаилу и вежливым поклоном смущённой непониманием Александре.
Наконец, вновь оставшись наедине с учителем, Петербург схватилась пальцами за обшлаг московского мундира и с волнением всмотрелась в напряжённые черты лица, с которого ей до дрожи хотелось сцеловать всю боль и печаль, которые Москва умело скрывал, но Александра всегда видела, чувствовала его тревогу, как свою собственную. Влюблённое сердце надрывно изнывало от невозможности выразить свои нежные чувства, согреть в своей трепетной ласке и уберечь от бед в крепких объятиях.
— О чём он говорил, Михаил Юрьевич? Что решил совет? — голос Александры звучал едва громче первого осеннего ветра.
Михаил устало прикрыл глаза. Доселе прямая спина сгорбилась, плечи покорно опустились, руки сжались в кулаки. Величественная столица, доблестный воин, гордый правитель — всё рассыпалось, явив Александре невиданный образ побеждённого героя, смиренно принимающего свою участь. Он не позволил себе больше трёх глубоких вдохов, прежде чем, даже на миг не взглянув на взволнованную ученицу, на одном дыхании объявил:
— Решено сдать Москву.
Сердце Александры замерло и глухо треснуло, расходясь по швам. Роковой приговор эхом отдавался в опустевшей голове. Сдать Москву? Вот так просто? Без боя? После позора, тянувшегося от Немана до самого сердца России?
Та часть Александры, что не была поглощена любовными чувствами и могла мыслить ясно, осознавала, что не могло быть другого пути: силы на исходе, на битву за Москву их просто не хватит. Первостепенная задача — сохранить боеспособную армию для решающих сражений; так её всегда учил Михаил Юрьевич. Александра совершенно отчётливо осознавала, что ещё одно отступление, хоть до самой Камчатки, не означало их поражение: французы не удовлетворились ни одним пепелищем, оставленным им в насмешку, и лучше они же сами, собственными руками выжгут свою империю, чем уступят Франции, приняв несправедливый мир.