Но сдать Москву?
Прежде чем Александра, возмущённо задыхаясь, успела сказать хоть слово, старший холодно и безапелляционно оборвал её:
— Это окончательно, дальнейших обсуждений не последует, поэтому оставьте свои возражения. Поверьте, Александра Петровна, мне и без них тошно.
— Да как же так?! — Александра дёрнула чужой рукав, даром что ногой не топнула. — Михаил Юрьевич! Не бывать этому никогда! Не позволю! Пусть я одна выйду против всей Великой армии², но Москву сдать не позволю!
— Не будьте столь неразумны, — Михаил распахнул глаза, строго взглянув на неё. — Вы забываетесь, Санкт-Петербург. Ваша первостепенная задача — сохранение Российской империи. Вы не смеете ставить Москву выше России. Я не позволю вам.
— Но… — слова застряли комом в горле, и Александра тихо всхлипнула, спешно пряча огорчённое лицо от учителя.
Конечно, Михаил Юрьевич говорил верно: Санкт-Петербургу дозволено думать только о благополучии государства и категорически воспрещено посрамить своего учителя излишней для непокорной северной столицы чувствительностью. Вся жизнь Александры — залог процветания империи, вверенной ей в руки Петром Великим и первопрестольной Москвой; и все прочие чувства, кроме безоговорочной любви к родной России, следовало выкорчевать из девичьего страстного сердца. Александра всё знала, всё понимала, но преданность Михаилу Юрьевичу так глубоко укоренилась в её чуткой, открытой миру душе, что отказаться от неё казалось подобно смерти.
Горячие ладони сжались на узких плечах; Михаил тихим, вкрадчивым голосом попросил посмотреть на него, и Александра подняла к нему хмурый взгляд, смаргивая непролитые слёзы. Москва мягко, совсем слабо улыбнулся — маленькая похвала за сдержанность.
— Александра, послушай меня, — он не повысил тон, говорил так, чтобы слышала только та единственная, кому предназначены его слова. — Наполеон не хотел долгой войны. Он уже обескуражен нашим отступлением от границ. Его армия не готова ни к затяжным боям, ни, уж тем более, к русской зиме. Теперь время — наш главный союзник. Доверимся ему, и первые же морозы погонят супостатов прочь с нашей земли.
— Я знаю, — Александра кивнула, поражённо вздыхая. — Недаром он запросил мира.
— Мир? — тут же нахмурился Михаил. — Исключено!
Александра покачала головой и, глупо, совершенно неуместно хихикнув, доверительным шёпотом сообщила:
— Я угрожала императору расправой за мир с Францией на их условиях.
Усмехнувшись, Михаил согласно, одобрительно закивал:
— Верно-верно, Саша. Теперь только победа.
Улыбка застыла, медленно спадая с бледного лица. Александра подняла руки, прежде безвольно болтавшиеся, и ухватилась за учителя, заглядывая в его светлые глаза, полные невысказанных чувств.
— Победа требует жертвы, с которой мне трудно смириться.
— Не смей думать об этом, — Михаил чуть сильнее сжал пальцы на Сашиных руках. — Мы с тобой не прощаемся, слышишь меня? Москва не побеждена и не покорится никому. Никому, кроме великой столицы Российской империи.
Широкие ладони поднялись к опечаленному лицу Александры, с нежностью, щемящей в сердце, коснувшись порозовевших щёк.
— Я клялся перед Богом оберегать Россию, — шептал Михаил, приласкав кончиками пальцев. — И я сберегу. И Россию, и её маленькую глупую столицу. А ты, Саша? Ты сбережёшь то, что я тебе отдал?
— Любой ценой, Михаил Юрьевич, — не медля ни мгновения, пообещала Петербург. — Я буду беречь и Россию, и её сердце.
— Помни своё обещание, Саша. Неси его через века. И не позволяй себя забывать — Родина превыше всего.
— Вы обещали не прощаться, — голос дрогнул, но Александра не позволила ни единой слезе упасть с трепещущих ресниц.
Михаил одарил ещё одной улыбкой, всё ещё мягкой, почти нежной, смиренно-обречённой.
— Я и не прощаюсь. Меня сам Бог бережёт, Саша. Что мне какие-то французы? — он расхохотался, беззаботно, цинично и очень нагло — так, как мог смеяться только он один, всегда гордый и уверенный в себе.
Столпившиеся неподалёку солдаты с любопытством оглядывались, шептались, поражённые сардоническим весельем приговорённой столицы. Александра смотрела, точно заворожённая, запоминала выточенный божественными мастерами лик, крохотные морщинки, обнимающие зажмуренные глаза, захваченные горькой радостью изгибы губ. Пространство и время рассыпались пеплом — весь мир сосредоточился в священной фигуре Москвы, что никогда прежде не казалась Петербургу такой приземлённой, как в это самое мгновение — миг единения Божьего сына с бережённой Им страной.