Хабаровск встретил Нихрома отнюдь не так, как он ожидал. Разрушенные здания, в которых уже буйно разрослись деревья. Улицы заросшие густой, местами непроходимой растительностью. Счётчик Гейгера безжалостно фиксировал высокий уровень радиации. Едкий, проникающий запах, резь в глазах, сильная головная боль - всё это заставило Нихрома немедленно повернуть назад. Превозмогая слабость и тошноту, он пытался уехать из этого места. Мотоцикл ревел, отдаляясь от опасной территории, прежде чем его водитель потерял сознание.
Нихром очнулся и попытался вспомнить произошедшее с ним накануне. Острая боль пронзила его тело, а после стошнило.
«На хрена я затеял эту поездку. Ведь и дураку было ясно что ничего я там не найду. Только зря потратил столько времени». - Подумал Нихром и со всей силы пнул валявшийся на асфальте ботинок, будто он был виноват в его решении.
Вернувшись во Владивосток, он обнаружил, что гермодверь в бункер, его последнее убежище, была приоткрыта. Небрежно, словно кто-то вышел на минутку и забыл закрыть. Холодный, мертвый ветер веял из проема, наполняя воздух запахом сырости и чего-то ещё… чего-то неправильного. Внутри царила непроглядная тьма, такая плотная, что казалось, её можно потрогать. Скрипнув зубами, Нихром соорудил импровизированный факел из тряпок и щепок, высек искру. Огонь заплясал, отбрасывая дрожащие тени на холодный бетон.
Он ступил внутрь, держа перед собой трепещущее пламя. Каждый шаг отдавался гулким эхом в тишине, нарушаемой лишь треском горящей тряпки. И тогда он увидел их. Тела. Все, кого он знал, кого любил, кого когда-то считал своей семьей, лежали там, в полумраке. Годзилла и Порох сидели, прислонившись к стене у входа, их головы поникли на грудь, словно они задремали. Но это был не сон. Тела были неестественно бледными, кожа натянулась на кости, словно пергамент. Ни малейших следов борьбы, никакой крови, никакого насилия. Они просто… перестали быть.
Дрожащей рукой Нихром протянул факел к одному из тел. На мгновение пламя осветило лицо. И тогда он увидел. Там, где должны были быть глаза, зияли пустые, чёрные провалы. Пустые глазницы, словно выжженные изнутри, впивались в Нихрома безжизненным ужасом. Мир вокруг Нихрома померк. Мысль, холодная и остро заточенная, пронзила его сознание: они не умерли. Их просто… высушили. Выпили до последней капли жизни, оставив лишь оболочки.
С диким воплем, который заглушил треск факела, Нихром бросился прочь. Он бежал, спотыкаясь о собственные ноги, не разбирая дороги, сердце колотилось где-то в горле. Его комната. Спасение.
Он ворвался внутрь, захлопнув за собой дверь, прислонившись к ней спиной, пытаясь отдышаться. В полумраке он увидел Таню. Она лежала на кровати, прижимая к себе Пашку, словно пытаясь защитить его. Но их тела… их пронзили насквозь. Толстые, ржавые прутья арматуры торчали из груди, из спин, из живота, соединяя их в смертельной, жуткой объятии. Они выглядели так, будто их прибили к кровати, словно ужасные, изуродованные экспонаты.
Нихром подполз к ним на коленях, факел выпал из ослабевших пальцев, потухнув на полу. Он коснулся холодного, как камень, лица Тани. Пустые глазницы, как и у остальных, смотрели в потолок. Пашка, жалкий, маленький Пашка, был тоже… опустошён. Нихром не мог выдержать. Из его груди вырвался протяжный, надрывный вой, полный такого горя и отчаяния, что казалось, само убежище стонет вместе с ним. Слезы текли по лицу, смешиваясь с грязью и пылью. Он не мог поверить. Не мог принять.
Он поднял с кровати единственное оставшееся покрывало, старое, пыльное, и медленно, с невероятной болью, накрыл ими их безжизненные тела. Оно не могло скрыть ужас, но хотя бы давало иллюзию уединения. Выйдя из комнаты, он плотно закрыл за собой дверь, словно пытаясь запереть эту кошмарную реальность внутри.
Медленно, словно идя по краю пропасти, он вновь прошел мимо тел друзей. Каждый взгляд в пустые глазницы отзывался новой волной ужаса. Он вышел наружу, на поверхность, где воздух был так же мертв, как и всё, что он оставил позади. Подняв голову к чёрному, беззвездному небу, он закричал. Закричал так, как не кричал ни разу в жизни, вкладывая в этот крик всю боль, весь гнев, всю свою безграничную пустоту.
Он чувствовал, как внутри всё выжжено, как не осталось ничего, кроме пепла и ужаса. Что делать дальше? Куда идти? Когда даже твоё убежище стало могилой, а близкие – пустыми оболочками, мир казался бездонной, абсолютной чернотой.