Ветер то утихал, словно обессилев, то принимался дуть снова еще яростнее. После полуночи буран перестал.
Долгую зимнюю ночь сменило морозное утро. Бледно-голубое небо скупо окрасилось поздней зарей. Выглянул краешек приплюснутого неяркого солнца, и самоцветами заискрились высокие наметы сугробов. Никита давно проснулся, несмотря на то, что лег поздно, и сейчас покуривал трубку. В последнее время он часто просыпался среди ночи. Лежал с открытыми глазами, смотрел на тонкий лунный луч, пробравшийся в замерзшее оконце, слушал, как где-то в углу возились и попискивали мыши. Разные думы приходили в голову. О найденном золоте старался не вспоминать, о тех двух, что непрошеными пришли в тайгу — тоже. Но стоило закрыть глаза, и опять видел глубокую пропасть среди скал и на камнях — лошадей и две человеческие фигурки. Лежит Плетнев в темноте с открытыми глазами, перебирая в памяти минувшие годы, людей, с которыми сводила судьба. За стеной, как раненая птица, бьется ветер, царапает бревна, стучит чем-то. Лунный луч давно выскользнул из избы, и на смену ему заглянул солнечный. Уснуть бы, забыться, избавиться от тоскливых дум. Погасшая трубка падает из разжавшихся пальцев на безмятежно спящую Вьюгу. Лайка поднимает голову, смотрит на свесившуюся с нар хозяйскую руку, лижет ее и опять свертывается калачиком.
…Лошадь шла устало, опустив голову, облепленная куржаком. Рядом с санями, которые она тащила, шагали два человека. Лица у обоих тоже закуржавели, на усах нависли сосульки. Они часто хлопали рукавицами, чтобы согреть замерзшие руки.
— Теперь близко, — сказал тот, что держал вожжи. — Сейчас повернем налево, а там и изба.
— Далеко же вы меня завезли, Степан Дорофеич.
— Подальше-то надежнее будет.
Лошадь остановилась, часто поводя боками.
— Нно-о, милая! Пошла, пошла!
Сани двинулись снова. Вскоре деревья немного расступились, и на лужайке показалась изба. Из трубы столбом поднимался сизоватый дым.
— Вот и приехали, Григорий Андреич. И хозяин дома.
Навстречу путникам, заливаясь лаем, бежала Вьюга. Вихрем налетела на людей и остановилась как вкопанная.
— Что, Вьюжка, узнала? — весело заговорил Ваганов, привязывая лошадь к изгороди. — А где твой хозяин?
— Здесь он, — раздалось с крылечка. Ваганов повернулся и увидел племянника.
— Здравствуй, Никита. Встречай гостей.
Плетнев помог путникам перенести из саней вещи, выпряг лошадь и завел во двор, бросив ей охапку сена. Когда он вернулся в избу, гости сидели у печи, отогреваясь после долгой дороги. Таежник поставил на стол попыхивающий паром чайник.
— Вот, Никита, — говорил Степан Дорофеевич, маленькими глотками отпивая чай из кружки. — Привез я тебе Григория Андреича. Ты, наверное, его не знаешь, а это наш, зареченский. У глухой Феклисты жил.
Плетнев внимательно посмотрел на Дунаева.
— Раньше, как будто, встречаться не приходилось, — сдержанно сказал он.
— Не приходилось, Никита Гаврилович, — подтвердил ссыльный. — А теперь вот хочу попросить твоего гостеприимства.
— Да, Никитушка, — перебил Ваганов, — надо приютить человека. Григорий Андреич не может больше жить на прииске… Нельзя ему там. Ну, да он сам тебе все расскажет.
— Я не надолго, Никита Гаврилович, недельки на две-три, а потом уйду, — словно извиняясь, добавил Дунаев, он чувствовал себя неловко, и ему казалось, что хозяин таежного жилища не особенно рад его приезду.
— Живи, сколько надо, — возразил Плетнев, — места у меня хватит. С непривычки только невесело покажется в тайге-то.
— А мне не до веселья, — усмехнулся ссыльный. Охотник начинал ему нравиться. — Я помогать по хозяйству буду. Дрова колоть, еду готовить умею…
— Ты ешь лучше, а поговорить у нас будет время.
Переночевав, Степан Дорофеевич простился с племянником и Дунаевым и уехал в Зареченск.
Никита мало разговаривал с гостем. Он ничего не знал о нем, но спрашивать не хотел. Дядя не привез бы к нему первого встречного, значит, беспокоиться не о чем. Дунаев тоже молчал, приглядывался к охотнику. Казалось немного странным, что человек забился в такую глушь и живет один. И тоже решил: спрашивать не буду, захочет — сам о себе расскажет. Почти каждый день Плетнев уходил в тайгу белковать или осматривать ловушки. Возвращался при звездах, ел приготовленный гостем ужин, скупо рассказывал об охоте и ложился спать. Следующий день уходил на обработку шкурок, и Григорий Андреевич, как умел, помогал охотнику. Потом упросил Никиту взять его с собой проверять самоловы. Плетнев принес из амбара старые лыжи, сменил на них истершуюся лосевую шкуру, ремни и, когда работа была закончена, протянул Дунаеву.