— Стало быть, прииск нам отойдет. А золото кому?
— Золото — национальное богатство всего народа.
— Значит, выходит: старайся, кто хочет, и бери, сколько унесешь. Так, интересуюсь?
— Разработки должны вестись организованно, золото будет поступать государству и расходоваться в интересах народа.
Дунаев заговорил о близкой революции, о вооруженном восстании, к которому надо готовиться всем, и снова его перебил тот же рабочий:
— С чем воевать-то будем, интересуюсь? Без инструмента и вошь не убьешь. Али забыли, как в девятьсот четвертом?
— Будем делать и добывать оружие, армия нас поддержит, солдаты — это одетые в шинели рабочие и крестьяне. Они за нас, они повернут оружие против тех, кто посылает их убивать таких же крестьян и рабочих других стран.
— Ой ли? Повернут ли?
— Повернут. Революция близка, товарищи, и мы должны к ней хорошо подготовиться. Да здравствует пролетарская революция!
После Дунаева говорил Алексей Каргаполов, за ним — Иван Будашкин. Говорил и тот рабочий, который задавал вопросы. Он волновался, мял в руках картуз с оторванным козырьком, ерошил волосы.
— Правильно говорил этот товарищ, — картузом показал на Дунаева. — Кто за меньшевиками пойдет, интересуюсь? Мы не пойдем, нам несподручно. Непонятные они какие-то. А у большевиков просто, их нам и слушать, они народные интересы соблюдают.
Кто-то тихонько окликнул Григория. Он повернулся, удивленно и радостно вскрикнул:
— Фенюшка!
Перед ним стояла Феня Ваганова: тонкая, худенькая, в темном платье и шляпке с широкими полями. На щеках играл слабый румянец, глаза светились радостью. Дунаев пожал тонкие пальцы девушки.
— А я думала, что больше не увижу вас: никто не мог сказать, где вы и что с вами. Думала, уехали из наших краев.
— Что ты, Феня… Как отец, мать? Здоровы ли?
— Отец здоров, а… — Феня умолкла, опустила голову. Григорий понял, что задел больное место, и перевел разговор.
— Ты одна пришла?
— С Петей Самсоновым. Помните его? Он… жених мой.
— Да ну?! Поздравляю. Скоро ли свадьба? Непременно выпью за ваше молодое счастье.
Подошел Петр, солидно поздоровался с бывшим учителем.
— Так что после покрова думаем. Разве только…
— Что — только?
— Степан Дорофеич воспротивится.
— А ты не говорил с ним? Эх, Петя, Петя! А еще жених.
— Вы же знаете Ваганова, заупрямится — не переспоришь.
К Алексею Каргаполову подбежал парень в черном пиджаке. Алексей подозвал Дунаева.
— Григорий Андреич, казаки сюда скачут. Пока далеко.
— Будем расходиться. Без паники и быстро.
Каргаполов вскочил на пенек, поднял руку.
— Товарищи! Кто-то донес, что мы собрались в лесу. Сюда скачет отряд казаков. Расходитесь незаметно и спокойно.
Вырубка быстро опустела.
Из логов и распадков тянул ветер, сырой и холодный. Снег, разъеденный солнцем, потемнел, прижался к земле. Из-под сугробов выглянули робкие ручейки, крыши домов обросли сосульками. Грязные, помятые и растрепанные воробьи стайками суетились на улицах и дорогах, копошились в конском навозе, отчаянно дрались, купались в ослепительно сверкавших лужах и чирикали весело, возбужденно. Еще по-зимнему было холодно, но в воздухе уже разливалась та особенная свежесть, которая приходит с первыми весенними днями.
В Зареченске творится что-то непонятное. С утра народ высыпал на улицы. У одних лица радостные, как в праздник, у других — испуганные, словно разбудили их внезапно среди глухой ночи. Тревожные, непонятные для многих слова носились в сыром весеннем воздухе.
— Революция, бают, в Питере-то исделалась.
— Да ну?! Это какая же?
— Обыкновенная. Царя, значит, скинули.
— Брось брехать-то, бога побойся.
— Собаки брешут. Вот те крест святой.
— Ой-ё! Как же мы теперича? Без царя-батюшки?..
— Сам он отреченье от престола подписал.
— Это все немца-супостата проделки.
— Кой ляд, немца. Бога забыли, вот он и наказует. В церковь не ходим, за стол садимся лба не перекрестим, в постные дни скоромное лопаем. Вот они, грехи-то наши.
— И не в немце дело, и бог тут ни при чем. Сказывают, большевики царя прихлопнули. Туда ему и дорога.
— Замолчи, антихрист! Статочное ли дело государству без царя! Кто же править будет? Пропадет Расея.
— Найдутся умные люди. Народ, слышь-ко, власть берет.
Из улицы в улицу плывет стоустая молва, будоража умы старателей. У приисковой конторы собрались рабочие, штейгеры, десятники. Ждали управляющего, ждали, сами не зная чего, смутно на что-то надеясь.