— Не я пью, горюшко заставляет. Не осуждай.
Залпом выпил, понюхал хлебную корку и отбросил.
— Вот, племянничек дорогой… А ты — деньги кует. Сам я не накую́, а дети и подавно. — Старик снова налил и выпил. С минуту бессмысленно смотрел на племянника, потом криво усмехнулся и тихо, словно сам с собой, заговорил: — А бог-то где? Отступился от людей. Разве не видит, как живем? Пошто не научит? Кругом страдания людские, зло, а его нет.
Чай, настойка и жалобы дяди утомили Плетнева. Глаза у него слипались. Что-то глухо стукнуло по столу, звякнула опрокинутая рюмка, покатилась и, упав на пол, разлетелась на кусочки. Никита вздрогнул, открыл глаза. Степан Дорофеевич, уронив голову на стол, спал всхрапывая и посвистывая носом. Домна Никифоровна убирала посуду. Покачала головой и, глядя на старика, печально сказала:
— Как схоронили мы Глафиру Ильиничну, он все пьеть и пьеть. Не может горя переломить. Я постель приготовила. Отдыхать, чай, будете?
— Пожалуй, — согласился Плетнев и пошел в боковушку.
Рано утром Никита взял мешок с рухлядью и, стараясь никого не разбудить, вышел из дома. Вьюга, переночевавшая во дворе, с визгом бросилась к хозяину, ластилась и поскуливала. Охотник собирался продать всю добытую за зиму рухлядь старику Ибрагимову, а заодно предложить и самородок. Но дом старьевщика оказался заколоченным. Проходивший мимо рабочий, сказал, что татарин еще зимой уехал неизвестно куда. Плетневу не хотелось идти к Парамонову, но других скупщиков он не знал. Встретил его приказчик Максим Бровкин. Лицо у Максима заплыло жиром, от глаз остались только щелочки. Приказчик пил чай с маковыми кренделями. Увидев Никиту, он поднялся навстречу.
— Ведмедь! Давненько не бывал в наших палестинах. Стороной обходишь? Али другие больше дают?
Охотник сухо поздоровался. Бровкин засуетился возле него, радостно потирая руки.
— Чайку попьешь? Я велю подогреть самовар. Найдется кое-что и покрепче китайской травки.
— Благодарствую, тороплюсь я.
— И все-то ты торопишься. А куда? Воробышек торопился и маленький родился. Ну, коли так, показывай, с чем пришел.
Плетнев вытряхнул из мешка связки шкурок. Максим, присев на корточки, стал разбирать их, наметанным глазом определяя сорт. Увидев чернобурую, воскликнул:
— Вот штучка добрая! Давно такой не попадалось. И везет же тебе, Ведмедь. — Приказчик засопел над связкой беличьих шкурок. Кончив разбирать, Бровкин уставился в потолок, шевеля губами и причмокивая. Наконец поднялся и, глянув на Плетнева, назвал ничтожную сумму.
— Ты что, Максим, шутки со мной шутить вздумал?
— И в мысля́х того не было. Цена по нонешним временам немалая. Больше никто не даст.
— А вот посмотрим, — Никита собирал рухлядь в мешок.
— Да ты не кипятись, я истинную цену сказал. Помянешь мое слово. Кабы не революция, можно бы и накинуть.
— Чего? — не понял охотник.
— Революция, говорю, пес ее съешь.
Революция? Знакомое слово, где его слышал? Где? А, от Григория! Он говорил о революции.
— Ты что, брат, не знаешь будто? — Максим вдруг хлопнул себя по лбу пухлой ладонью. — Забыл, что ты из тайги. Революция, слыш-ко, в Расеи. Батюшка-царь с престола убежал.
Мешок выпал из рук Плетнева.
— Нет, ты постой, ты что говоришь-то? За такие слова в Сибирь пряменькая дорога.
Бровкин рассердился, забегал по комнате выкрикивая:
— В Сибирь? Тебя, бирюка, в Сибирь. Чего буркалы-то выкатил? Все о революции говорят, стало быть, всех в Сибирь?
— Нет, почему же, — растерялся охотник и подумал: «Что же Степан-то Дорофеич не рассказал?»
— Объявились, слышь-ко, всякие кадеты, большевики с меньшевиками, эсеры какие-то, а кто из них чего добивается — разберись, попробуй. Все будто за народ, а самим до народу и дела, как до прошлогоднего снега. Вот и выходит, что нельзя тебе за рухлядь больше дать, потому как не знаешь, что завтра будет.
— Ладно, давай, — заторопился Никита, — но ежели обманул — на себя пеняй.
…По расстроенному лицу племянника Степан Дорофеевич догадался: случилось что-то. Старик проспался и выглядел как всегда, только под глазами набухли мешки. Спокойно выслушал Никиту.
— Верно. Не соврал подлец Максимка. Только я в эти дела не вникаю. Не моего ума. Вот Феня тебе все распишет, ее и спроси. Феня!
В горницу вошла девушка. Увидев Никиту, бросилась к нему.
— Братец! Вот хорошо, что пришел.