– А этот комиссар, судя по всему, еще тот жук! – констатировал Герман.
– Здесь иначе нельзя, – заявил Тибурон. – Если не будешь хитрить и крутиться, ни за что на посту не удержишься!
– Ну почему только здесь? – лениво возразил Сидихин. – На любой должности, связанной с материальными благами, человеку приходится крутиться и угождать начальству. Начиная с хлебореза в солдатской столовой и кончая министром, ну, например, рыбного хозяйства. Конечно, все эти персоналии имеют свою выгоду. Но ведь им приходится делиться! Чтобы удерживаться на своем месте и не слететь с него при первой же контрольной проверке наличия этих самых материальных благ.
Издалека послышался топот. Появился запыхавшийся солдатик с бутылкой и бананами в руках. «Здорово Тибурон своих ребят выдрессировал, – позавидовал Евгений. По одному его слову даже не бегут исполнять, а летят. И ведь не заметно, чтобы он особенную строгость проявлял. Даже голоса почти никогда не повышает. Вот что значит авторитет!».
Евгений, что называется, кокетничал. У своих подчиненных он пользовался не меньшим уважением, чем кубинский капитан у своих. Это в самом начале, когда он собирал группу, новички смотрели на него настороженно, не зная, чего ожидать от незнакомого капитана. Но теперь, после нескольких совместных лет были преданы ему душой и телом и для своего командира готовы были сделать абсолютно все. Может, за бутылкой и не побежали бы сломя голову, но сходили бы обязательно. Не теряя достоинства. Поскольку, как неоднократно говорил сам Миронов: «Суетность – один из самых худших человеческих недостатков».
Еще поплескались в волнах, не заплывая впрочем далеко, поскольку знали коварство океанских волн, способных запросто утащить от берега. Пока Сидихин «принимал морские ванны», Серхио придвинулся поближе к Евгению.
– Так ты этого начальника ожидал?
– Ну, если честно, то не совсем этого. Герман – мужик нормальный.
– И что, ничего в нашем распорядке он ломать не будет?
– Боюсь, что будет, – вздохнул Евгений. – И кардинально.
– В каком смысле?
– Да я и сам не знаю! Видишь же, ничего о деле не говорит! Как будто только отдыхать приехал.
– Может быть, так и есть?
– Какой там! Вот увидишь, вскоре все изменится. Что у тебя в приказе написано?
– Ничего особенного. Меня и мою группу переподчинили этому твоему Герману. До особых указаний. Никаких задач, кроме этой, не поставлено.
– Придется ждать, когда он сам соблаговолит все рассказать. Кстати, не знаешь, как завтра у комиссара машину одолжить? На пару часиков!
– Куда поедем? – оживился кубинец.
– Ты – никуда. А мне с начальством в одно место смотаться надо.
И заметив подозрительный взгляд Тибурона, рассмеялся.
– Не бойся, слово даю – к пирамиде и близко не станем приближаться! Сокровища останутся в целости и сохранности! Ну, так каким образом «лендровер» получить?
– Каким, каким… Просто приходишь, делаешь зверское лицо и говоришь: «Для обороны страны от внешнего и внутреннего врага мне требуется твоя машина на два часа!» Все. Понял?
– А зверское лицо – это вот так? – Евгений скорчил гримасу.
Теперь уже расхохотался кубинец.
– С таким выражением корочку хлеба хорошо выпрашивать, но никак не машину! Даже трусливый комиссар тебя в три шеи вытолкает, если ты ему это «зверство» продемонстрируешь! Смотри, как надо!
Тибурон встал, набычился, глядя исподлобья, нижнюю губу выпятил вперед, и Миронов с изумлением увидел, что человек этот стал как будто массивнее и выше ростом. С таким Тибуроном не хотелось не то чтобы виски пить, но даже разговаривать.
– Парень, да у тебя большие актерские способности! В кино сниматься надо! – восхитился он.
– Какое там кино! – отмахнулся капитан. – Я когда такое лицо делаю, у меня подчиненные за спиной хихикать начинают.
– Это потому что знают тебя как облупленного! А посторонний человек точно испугается. Я и то чуть в плавки не навалил!
Подошел Сидихин, стал вытираться полотенцем.
– Что это вы тут ржете, как два жеребца? – поинтересовался он.
– Пытаемся страшную рожу скорчить, – объяснил Евгений и рассказал, для чего это нужно.
Герман пожал плечами.
– А зачем? Если чего-то хотите добиться от собеседника, он должен чувствовать вашу силу и превосходство. Но прежде него это должны чувствовать вы сами и не испытывать при этом никаких сомнений. Все очень просто.
Может, это и было просто для матерого оперативника, но лично Евгений, вовсе не считавший себя мямлей и размазней, давно понял, что в спорах истина не рождается, а гибнет. Поэтому старался не спорить. Наверное, не имел этой самой внутренней убежденности. Даже когда знал, что абсолютно прав, он оставлял маленькую лазейку для сомнений, для варианта: «А вдруг я все-таки ошибаюсь?» При этом практически никогда не ошибался в оценке людей или ситуации.