У вагона с табличкой „Москва — Мацеста“ мама говорила:
— Зиночка, каждый день пиши! А то брошу все и приеду.
— Что ты, Дмитриевна, сына тиранишь? — вмешался Дубровин. — Кто пишет каждый день?.. И ты, Ольга, того… не дури. На ветер рабочими деньгами бросаться не смей. Что надо, сделаем. Или не доверяешь нам?.. Езжай и возвращайся здоровой! Вот тебе наше партийное задание. Так-то…
Голос электровоза заглушил все. Медленно поплыли вагоны.
—О-ля-а! Помни, что ты Уг-ло-ва! — крикнул Дубровин.
—Пом-ню-у! — донесся приглушенный голос мамы.
Он причесал светлые, растрепавшиеся волосы, с интересом, как чужого, стал рассматривать себя в зеркале. Что-то появилось в нем незнакомое. Что?.. Придя с вокзала, Зиновий почувствовал себя неуютно. Целых два месяца не будет мамы. Ну, нечего раскисать. Мама говорит, что я большой. Большой?.. Вон на двери зарубки и папиной рукой написано: „5 лет“, „7 лет“… Поставит, бывало, к двери: „Сын! Слушай мою команду!..“ И новую зарубку сделает. Зиночка вытянется „солдатиком“ и не дышит, пока не услышит: „Вольно“. А папа говорит: „Маловато, сынок. Ну, ничего, значит, потом догонишь…“
Вот последняя надпись: „11 лет“. Зиновий взял карандаш с линейкой, прижался к косяку двери и сам сделал отметку. Ого! На семь сантиметров вырос. Правда, большой стал. Он вздрогнул. В зеркало смотрели сразу два его лица! Одно испуганное, а другое улыбается… Но так ведь не может быть! Он резко обернулся. С большого портрета на стене улыбалось папино лицо. Не такое, будто вырубленное из камня, каким стало после войны, а как на фотокарточке, подаренной маме перед уходом на фронт. С нее сделали портрет.
Широкий выпуклый лоб. Глаза, нос, прямой пробор на светлых волосах — все такое же, как у него… Гордость поднималась в душе: „Я уже так вырос. И похож на папу точно. Но ведь таким папа ушел на фронт… А я?..“ Он еще долго думал. О папе. О себе. О маме. О ненавистном Сазоне и противном Сундуке. И постепенно созревало решение: „Дальше так нельзя. Раз я уже большой, значит, нужно жить по-взрослому… С завтрашнего дня все будет по-другому! Нужно быть сильным и смелым, как папа!“
—Слушай, Жень! Что делать, чтобы стать сильней всех?
—Сильней всех людей? — удивился Женя.
—Нет, не людей. В классе.
—Ну, наверно, зарядку. Только я то забуду, то просплю.
—И я, — вздохнул Зиновий. — Вот бы научиться таким приемчикам. Чтоб ка-ак дал! И полетел Сазон кувырком.
—Есть, Зинка! Есть! — восторженно закричал Женя. — Папин товарищ бандита с ножом победил. Без ничего!
— Ну да! — не поверил Зиновий. — Голыми руками?!
— Так он же приемчики такие знает. Японские. Джиу-джитсу называются. Он как дал ребром ладони по руке. Нож — дзинь! — на асфальт. Бандит орет: „Ой, руку сломал!“ А он его — в милицию.
— Здорово! А как это ладонью по кости? Больно же самому.
— Так он тренируется. Ребром ладони о что-нибудь твердое стукает. Стала мозоль там, как железо, твердая! Сам щупал.
—Давай и мы стукать?! А потом как врежем — будет знать'
—Давай! Только, Зинка, каждый день нужно. Третий день Зиновий лежал на раскладушке под тополем и читал научно-фантастические повести. Исчезали и двор, и дом. Даже Земля превращалась в крошечную песчинку в беспредельных просторах космоса… Сильные, красивые, благородные люди будущего строили звездолеты и машины, прорывались в неведомые миры, совершали удивительные подвиги.
Перехватывало дыхание, когда вдруг погибал один из самых смелых. Но грусть о нем не рождала уныния. Верилось, что другие пойдут следом за первым и все равно победят. Зиновий, наверно, умер бы от голода. Но в положенное время являлась Саша и, вырвав журнал, бежала к калитке. Разгневанный, он мчался следом… и оказывался перед накрытым столом.
—Вот молодцы, что не задержались, — хвалила Сашина мама. Получить журнал назад можно было, только съев все до крошки.
—Скажи спасибо, что не догнал! — шепотом говорил он. — Ах, дрожу от страха! — смеялась Саша. — Да я бы тебе. Возвращались они уже мирно. Во дворе появлялся Женя. Неизбежно вспыхивал спор. Они доказывали друг другу, как поступили б на месте звездолетчика XXII века в той трагической обстановке. В разгар спора появлялась Галина Николаевна и звала всех ужинать. Зиновий с удивлением обнаруживал, что день прошел, а жить по-новому он так и не начал.
Утром шестого или седьмого дня, отправив письмо маме, Зиновий почувствовал беспокойство. Фантастический рассказ казался неинтересным. Он бросил журнал и вышел. Под ногами жалобно скрипнул; ступенька. „Починить надо. Мама чуть не упала из-за нее, — подумал он. — И столб на воротах подгнил, теперь их не открыть, небось. А как же уголь привозить? Все разваливается. Правильно мама говорит: „Дом без хозяина — сирота“. Он вышел за калитку. „Как же я раньше не видал, что краска облупилась? Ведь погниют доски, и дом развалится…“
—Что, хозяин, зажурился? — спросил сосед, дедушка Архип.
—Покрасить бы. Да краски-то сколько нужно, дедушка.
— Много, — согласился старик. — А я тебе совет дам. Вон, видишь, труба торчит?.. Сходи-ка ты на этот заводишко. Они там разные краски-замазки делают. Но бывает — брак получился. Вот и попроси у них бракованной краски по дешевке. А что в нее надо добавить, чтоб в дело сгодилась, я тебе присоветую.
— Спасибо, дедушка Архип, — обрадовался он. — Я сбегаю. Теперь Зиновий все понял. Томило безделье. Там, в книгах, все бежали, летели, боролись, строили! А он только лежал. Ему хотелось тоже двигаться, делать что-то важное, настоящее… На завод Зиновия не пропустил сердитый вахтер:
— Никакого брака у нас нет. Мы хорошую продукцию даем!.. Уговоры не помогли. Тогда он, дождавшись, когда вахтер пошел открывать ворота, шмыгнул в узкую калитку… Огляделся и подошел к дяденьке, которого все называли Давидовичем.
—Скажите, пожалуйста, Давыдович, есть у вас краска, которая забракована? — краснея от смущения, спросил Зиновий.
—Для кого я, может, и Давыдович. А тебе, малец, не мешало бы по имени-отчеству называть или просто: товарищ Калмыков!
— Так я же имени-отчества не знаю, товарищ Калмыков. — А кто тебя послал? Где накладная? И кто ты такой?