Солдат обернулся и увидел Шарпа. Он задрожал от чистого ужаса и попытался отступить. Это был мальчишка, прикинул Шарп, лет восемнадцати, и сражаться он мог не больше, чем отрастить крылья и улететь. Он все еще прижимал мушкет к телу, штык торчал над его кивером, и он что-то дико бормотал. Шарп занес тяжелый палаш, и бессвязное бормотание мальчика внезапно стало разборчивым: «Maman! Maman!»
Шарп указал палашом за стену.
— Иди, — прорычал он. Мальчишка задрожал, и Шарп протянул левую руку и вырвал мушкет из его рук. — Иди, чертов дурак. — Он пнул мальчишку ближе к стене. — Просто иди.
Мальчишка перелез через стену, потеряв кивер, и Шарп швырнул мушкет ему вдогонку. Затем он увидел, как справа к нему приближается какой-то человек. Он был в ярости на самого себя. Проявлять милосердие в бою было верным способом его проиграть, но он решил, что этот бой и так уже проигран, а вид ужаса мальчишки напомнил ему о беспомощном французском офицере, которого он зверски забил до смерти в Бадахосе. Тот человек не мог сражаться, и его смерть ни на йоту не приблизила победу в ту ночь, и с тех пор Шарпа преследовали его предсмертные крики. Та же звериная ярость теперь обрушилась на солдата, который справа от него делал выпад штыком. Штык был отбит тяжелым палашом, которым Шарп тут же ударил его в лицо. Он ударил его эфесом, стальным диском, который впечатался в нос солдата. За этим последовал удар ногой в пах, и, когда тот рухнул от боли, Шарп обеими руками обрушил свой тяжелый клинок ему на позвоночник. На этот раз без криков, лишь хрипы, пока умирающий извивался у ног Шарпа.
Он обернулся и увидел, что оставшиеся французы продолжают наступать.
— К стене! — крикнул он.
Французы, перебравшиеся через стену, были мертвы или умирали, но среди тел лежали и двое людей Шарпа. Ларкин и Эллиотт. Там же осталась и добрая половина бойцов Терезы в красных платках.
— Винтовки, — крикнул Шарп, — и все сначала, парни.
Все сначала, но теперь против вдвое большего числа врагов, а у Шарпа осталось всего с дюжину человек. Благоразумнее всего было бы сдаться, но Шарп уже отбил одну атаку и упрямо верил, что сможет одолеть и этот второй, более беспорядочный натиск.
И тут он увидел, что с тыла приближаются герильерос, и понял, что люди Эль Эроэ присоединяются к атаке французов. Их отряд, очевидно, получил подкрепление. Эль Эроэ хвастался, что под его началом сотни бойцов, хотя Шарп никогда не видел больше сорока, но, похоже, на сей раз ублюдок не врал. По меньшей мере полсотни, а то и шестьдесят всадников мчались по дороге и по лугам с обеих сторон. Шарп перезарядил винтовку и принялся выискивать кричащий мундир Эль Эроэ. Если уж ему суждено здесь проиграть, он по крайней мере утащит с собой на тот свет этого скользкого ублюдка. Он посмотрел через прицел, но не увидел и следа безвкусного мундира. Он поискал глазами приметного белого жеребца, но, хотя среди стремительно приближавшихся всадников и была дюжина серых лошадей, ни одна из них не была скакуном Эль Эроэ.
Шарп выстрелил во французского пехотинца и тут же услышал радостные крики своих людей. Дым от его винтовки медленно рассеялся, и он увидел, что герильерос атакуют пехоту, которая все еще двигалась к мосту растянутой цепью. Они не могли защититься от лавины всадников, вооруженных пиками и саблями. Как и люди Терезы, они носили красные платки, и, как и ее люди, они безжалостно преследовали разбегающихся пехотинцев. Раздалось несколько мушкетных выстрелов, но французов безжалостно рубили и топтали конями. Шарп, сжимая в руке окровавленный палаш, мог лишь наблюдать, как его во второй раз спасают партизаны в красных платках, истребляющие его врагов.
— Эль Сасердоте. — Тереза подошла и встала рядом.
— Это он?
— Я его вижу. — Она указала. — Черный конь. Вон там…
Тут Шарп и сам его увидел: фигура в черном плаще на большом вороном коне, размахивающая длинным прямым клинком.
— Я думал, священникам не дозволено проливать кровь.
— Когда сражаешься с дьяволом? Конечно, дозволено… — Внезапно она развернулась, посмотрела за стену и вскинула винтовку. Она нажала на спуск, вздрогнув от сильной отдачи, и Шарп, когда дым рассеялся, увидел, что она убила того юношу, которого он пощадил. Мальчишка лежал на земле, его ноги дергались. — Так где же Эль Эроэ? — спросил он.