И тут прямо над ним появился француз, рухнув на его кивер и сбив его набок. Шарп не мог высвободить руку, чтобы поправить головной убор, съехавший на самые глаза, но, ткнувшись кивером во француза, заставил его съехать назад и вверх, на лоб. Тут же его лицо залило кровью, и он уставился в мертвые глаза врага. Кровь хлестала из его рта, который превратился в зияющую дыру, поглотившую его щеки и нос. Первой реакцией Шарпа была брезгливость, но затем он понял, что в человека выстрелили сзади: мушкетная пуля или осколок гранаты вошел в основание черепа или в шею и разворотил выходное отверстие, из которого теперь сочилась и капала кровь. А это означало, что на южный вал уже взобрался красномундирник и произвел этот выстрел, или же это стрелок пальнул с холма к западу от форта, и в таком случае это был поистине чудесный выстрел. Мертвец сжимал в руках ядро, которое, надо полагать, собирался швырнуть на Шарпа, но теперь его тело прикрывало майора. Затем труп начал соскальзывать назад, и Шарп смекнул, что французы оттаскивают бедолагу от амбразуры.
Он вцепился в синий мундир мертвеца и позволил французам тащить себя вместе с трупом. Он поднял правую ногу и нащупал опору на следующей перекладине, как раз в тот миг, когда в пяти-шести ярдах справа от него, но уже над бруствером, взорвалась граната от двадцатичетырехфунтового орудия. Она взвыла, осыпая все вокруг железными осколками, и люди, тащившие труп, должно быть, бросили это занятие, потому что тело замерло.
И Шарп рванулся вверх, нащупал левой ногой еще одну перекладину и забросил правую руку за край амбразуры. Палаш лязгнул о камень. Он не осмелился выпустить оружие, чтобы найти опору, а вместо этого подтянулся, вцепившись в мундир мертвеца. Труп соскользнул к нему, затем замер, и Шарп рванулся вверх, поставив правую ногу на следующую ступеньку, и увидел перед собой мечущихся в беспорядке людей в синих мундирах. Они смотрели вглубь форта, в сторону от Шарпа, или пригибались, спасаясь от винтовок, которые все еще стреляли сзади и снизу.
Он пошатнулся, потому что труп снова сдвинулся, грозя опрокинуть его назад, и он отчаянно выбросил вперед левую руку и схватился за ремень мертвеца. Потянул изо всех сил, и пряжка ремня, должно быть, зацепилась за внутренний каменный выступ амбразуры, потому что Шарп взлетел вверх и ввалился в проем.
«Я мертв», — подумал он. Он лежал на животе, наполовину на трупе, а перед ним было с дюжину французов. Его палаш все еще был вытянут вперед, но ему удалось поставить левое колено на край амбразуры и выпрямиться.
— Ублюдки! — заорал он и спрыгнул на боевой ход.
В Ричарде Шарпе жила первобытная свирепость, жажда драться, убивать, и жила она в нем с тех пор, как он был диким ребенком в вонючих переулках лондонских трущоб. Ее питал клокотавший в нем гнев. Это был гнев, направленный на лондонских задир, на высокомерие надменных офицеров, на мир, который считал его низшим существом, потому что у него не было ни образования, ни учтивых манер джентльмена. И этот гнев находил выход, когда Шарп сражался, и с годами он превратился в прирожденного убийцу, будь то с мушкетом, винтовкой, штыком или палашом. Каждый удар палаша был вскормлен этим гневом, и Шарп не слышал радостных криков за спиной, видя перед собой лишь врага, который в его сознании олицетворял всех, кто когда-либо отвергал его, насмехался или смотрел на него свысока. И к этому гневу добавился дополнительный навык в виде свирепости.
Тяжелый кавалерийский палаш не был изящным оружием. Клинок, откованный в Бирмингеме, был прямым, широким и тяжелым, созданным для здоровяка на тяжелом коне, который мог им рубить и колоть. Один лишь вес клинка делал его опасным, и в бою он служил дубиной не в меньшей степени, чем мечом. Клинок у палаша был несбалансированный, грубый и неуклюжий, но Шарп тем не менее любил это оружие, в основном за его вес. У него не было джентльменских навыков фехтовальщика, он не владел парированиями и ответами, изящными приемами, за обучение которым люди платили целые состояния, но у него была сила. Его тяжелый кавалерийский палаш мог сбить оружие врага, разбить более легкие клинки или нанести ужасающие раны. Это был клинок, созданный для гнева, а не для изящества, и в бою Шарп был самой яростью.
И все же в тот миг, почти окруженный врагами, он чувствовал не гнев, а облегчение. Он жив! Теперь оставалось лишь уцелеть и победить. Поэтому Шарп дал волю своему гневу и бросился на врагов.
ГЛАВА 9
Он стоял у амбразуры, с трех сторон окруженный врагами. Двое из них оттаскивали мертвеца и теперь уставились на Шарпа, словно он был призраком из преисподней. Еще двое стояли справа от него, оба в артиллерийских мундирах, и каждый держал по восьмифунтовому ядру, которые, как предположил Шарп, предназначались для его черепа. Слева от него были два пехотинца, оба с мушкетами и примкнутыми штыками.