– В зачитанном мной протоколе полиции нет ни единого слова об идентичности шкатулок, которую Вы только что упомянули. Никто не стал проводить экспертизу по той причине, что мы ещё не подали прошение в прокуратуру о возобновление Вашего дела. Факт про шкатулки известен только Вам. И я, будучи Вашим защитником, должен спросить, откуда эта информация? – поставил он меня в тупик, и я взглянула на супруга, боясь открыться адвокату, так глупо ляпнув лишнее при нём.
– Давайте пока что оставим этот вопрос, – ответил ему майор, хлестнул меня ответным взглядом. – Почему Вы сказали, что нам не с чем идти в суд?
– Пока не с чем. А сказал я это потому, что у нас нет не единого прямого доказательства того, что Ваша супруга была жертвой взяточничества со стороны майора–юриста или подставы со стороны её сокурсника. Даже если экспертиза на схожесть шкатулок будет произведена, это никак не докажет, что он подбросил ей одну из них в карман пальто. Из протоколов первого судебного процесса можно узнать, что эти сувенирные вещицы расписаны его матерью и продаются в туристических ларьках. Любой мог приобрести их себе, тем более уж сын самой художницы. Что касается взяток и прочего мошенничества майора–юриста и судьи, то это неопровержимый факт, на основе которого обе будут наказаны. Однако дело Вашей жены является досадным исключением.
– Прошу Вас объяснить! – нахмурился супруг.
– Всё просто! Другие заказчики выступали непосредственными обвинителями, а майор–юрист вела их дела в зале суда. Некоторые из них сознались в даче взятки. Ваша покойная мать не фигурировала в судебном процессе жены, а юрист не вела её дело. Суммы, переведенные между женщинами, могли означать, что угодно. Как мы докажем, что то была оплата за вердикт?
– Получается, что майор–юрист, судья и Пехотинец будут наказаны по другим статьям и разбирательствам, но не по делу супруги, так ведь? – уточнил майор, своим лаконичным вопросом огорчив меня пуще прежнего, ведь я услышала то, что означало напрасные усилия, приложенные мной во имя возмездия.
– Вы совершенно правы, майор!
– Но вы сказали «пока» не с чем, – схватился за ниточку мой журналист. – Так что же надо делать?
– Покойная свекровь моей клиентки уже не сможет сознаться в грехах, зато чистосердечного признания можно добиться от майора–юриста и Пехотинца, если пойти с ними на сделку.
– Я думала, слова сокурсника, сознавшегося перед нами в лекционном зале, уже учла полиция! Вы же прочли нам только что об этом! – стараясь держать себя в руках, сказала я.
– Я зачитал Вам протокол инспектора, ведущего его вопрос. Да, в нём действительно указано, что полный зал студентов стал свидетелем признания парня. Однако Вы «нажали» на него наводящим вопросом, а он был под воздействием дурманящего вещества. Уже в полиции, чуть отойдя от кокаина, он отрицал причастность к сговору, приведшему к Вашему вердикту. Суд не примет неосознанные слова Пехотинца за нужное признание.
– Какую сделку Вы хотите предложить виновным? – спросил майор.
– Я должен обсудить всё это с прокурором, и, может быть, за их признание по делу Вашей супруги, суд согласится пойти им на поблажки: сбавить штраф, уменьшить общий срок или смягчить условия отсидки.
– Меня осудили за преступление, которого я не совершала, и приписали десяток лет на исправительных работах в колонии строгого режима. А Вы тут предлагаете облегчить им существование? Да не за что! – ужасно разозлилась я.
– Эмоции здесь неуместны, Госпожа! – остудил мой пыл адвокат. – Либо сделка, либо Ваше дело так и не сдвинется с мёртвой точки! Вас и так уже оправдали! Единственное, что Вы можете потребовать в суде – материальной компенсации за нанесённый Вам ущерб по нескольким статьям. Для этого нужны признания, замешанных в преступном сговоре лиц. Нам было бы очень кстати иметь признание самой судьи, однако у неё есть справка об Альцгеймере и она, скорее всего, свалит всё на деградацию мозга. Здесь успокоить Вас может лишь то, что она, несомненно, будет признана виновной в делах других людей и по другим статьям.