Резко я бросилась к перевязанному веревкой свёртку: «Что это за картины такие секретные, что чиновник, принимая их, устранял меня из дома? – приоткрыла я порванный край бумажной упаковки. – Жалко, не видно! Но: ресторан, тот самый повар со связями, торговля предметами искусства государственной важности и перевозчик с клиентами из знати, которые так и не были обнаружены таможенной службой! – ухмыльнулась я про себя, почувствовав, что нашла отгадку на вопрос, волнующий меня ещё со времён работы помощницей у инструктора–кинолога. – Вот уж министр! Добропорядочный гражданин и борец за нравственность нации! Извращенец, возбудившийся на то, что чуть не сотворил со мной наркоман–кассир; великий лгун и подпольный торговец картин! А ведь майор с бывшей начальницей были правы: этот мужчина играет в добродетели, а сам не так–то прост!».
– Думаешь, я была расстроена, лейтенант?
– Полагаю, что да, Вам же нравился чиновник, как мужчина, – ответил я, доедая голубец.
– Тут ты, конечно, прав, вот только опечалена я не была. Я была в бешенстве за ложь и лицемерие, которые открылись мне! Я ощутила себя игрушкой, которую он положил в красивую коробку и доставал, чтоб поиграть, а наигравшись, убирал обратно, в темноту и неведение, отделявших меня от его истинной жизни, помыслов, идей и планов. Оскорбление от его лжи и притворства наложилось на недавнюю обиду, и я решила вступить в его игру и незаметно вылезти из темной коробки на свет.
«Надо было выведать у грузчиков номер чердачного отсека, принадлежащий министру! Наверняка, там есть, что посмотреть! Возможно, ещё произведения искусства! Лесси, подойди–ка ко мне!», – позвала я свою любезную девочку, которая, радостно виляя хвостом, прибежала с кухни в гостиную.
«Нюхай!», – дала я ей команду, подведя к приоткрытому углу картины.
Она знала своё дело – тысячи раз проделывала это, и каждый раз её чутьё не подводило. С сознанием дела любимица обнюхала полотно, треснувшую раму и упаковочную бумагу, на которую я сделала акцент, ведь если грузчики уже доставляли картины на чердак, то запах такой же оберточной бумаги должен был сохраниться и там наверху. Нос ищейки способен улавливать даже остаточные следы запахов, которые для нас, людей, давно растворились в воздухе, и я верила в успех. Оторвав кусочек от упаковки, я приказала собаке брать след.
Лесси повернула голову в сторону двери. Я чувствовала, как её мышцы напряглись, и она двинулась к выходу.
Мы вышли в подъезд. Я внимательно следила за её движениями – собачка вела меня вдоль стены подъезда, а затем стала подниматься на этаж выше. Там она задержалась и пошла вдоль коридора, но затем обернулась и повела меня обратно к лестнице. Ещё один пролёт наверх, и мы стояли у двери, ведущей на чердак.
«Умница девочка», – поощрила я Лесси, ощущая, как усиливается её напористость и как тяжело и взволнованно она дышит.
Я открыла дверь на чердак. Он представлял собой длинный полутемный коридор, по обеим сторонам которого, располагались камеры хранения жильцов дома, запертые на ключ. Лесси начала интенсивно обнюхивать воздух, двигаясь от угла к углу, пока мы не наткнулись на мастеров, ремонтировавших крышу посередине коридора.
«Сидеть!», – произнесла я.
Любимица послушалась, хотя нос её по–прежнему обследовал воздух.
– Уважаемая, здесь идёт ремонт крыши. Стройматериал повсюду, Вы не сможете пройти!
– Я аккуратно. Мне из моей чердачной камеры надо срочно кое–что забрать.
– Здесь достаточно темно, рискуете споткнуться.
– Сама виновата и буду, что полезла! – миловидно улыбнулась я мастеру.
– Не убейтесь! – пропустил он нас дальше по коридору.
Я аккуратно переступала провода электроприборов и длиннющие доски, наваленные на полу. Лесси перепрыгивала все преграды, и, высунув язык, вела меня к цели.
На какой–то момент любимица сбилась, наверное, под воздействием запаха ремонтной краски. Я поднесла к её носу кусочек оторванной бумаги и тихим шепотом сказала: «искать!».
Она тщательно обнюхала бумагу и привела меня к двери с номером 14, возле которой спокойно уселась, исполнив миссию.