– Ты сам–то себя слышишь? – закричала я, не в силах вырваться из его власти. – Ты совершаешь насилие! Мне больно! Какое тут равенство?
В этот момент министр замер, точно внутренний бес отступил, и он отпустил мои руки. Медленно выйдя из меня, он свалился на спину рядом:
– Боже, прости, я не хотел! – прикрыл он локтем глаза.
– Убирайся отсюда!
– Принцесса, я не знаю, что на меня нашло! Я сорвался!
– Пошел вон из моей спальни! – ударила я рукой по его тяжело дышавшей груди.
Министр сполз с кровати на колени и стал целовать мои бедра.
– Прости, прости, прости! Какой же я дурак! – раскаивался он и, кажется, что это было искренне, да только поздно.
– Я не желаю тебя видеть.
– Этого никогда, никогда больше не повторится! – умолял он всё ещё стоя на коленях, у сидевшей на краю постели меня.
– Уходи, – спокойным голосом сказала я.
– Ну, неужели ты не можешь просто забыть про этот неприятный эпизод?
– У тебя приступы гнева, министр, неконтролируемые, и я начинаю бояться их. Прошу, покинь эту квартиру!
– Своего мужа ты бы не прогнала, так ведь? – вновь в одночасье разозлился он.
– Майор не стал бы делать то, что только что пытался ты!
– Он тебя бил! Ты, видимо, забыла.
– Я помню всё. Если ты, правда, не хочешь ранить меня ещё сильней, то попрощаемся на этот вечер.
Разъярённый и взвинченный своим же прегрешением, он схватил одежду и, выйдя в гостиную, стал одеваться второпях. Я не вышла к нему и, обернувшись в одеяло, уткнулась в подушку лицом. Горечь – вот то, что я ощущала. Горечь с глубокой печалью.
Чиновник покинул квартиру, в порыве злости хлопнув дверью, и меня прорвало на дикий стон души и на скупую, равнодушную к нему, слезу.
Наутро я как обычно собралась в академию и, попрощавшись со своими милыми питомцами, покинула квартиру. Выйдя на улицу, я испытала шок. У подъезда толпились люди с камерами и микрофонами – журналисты, как я поняла спустя пару минут, когда они окружили меня, толкаясь и отшвыривая друг друга подальше.
«Это правда, что Вас засудила свекровь? Она дала взятку судье? Майор–юрист спала с Вашим мужем? Он знал о сговоре свекрови? Майор прикрывал свою мать? Как Вы живёте с этим? Почему не развелись с офицером? Каково быть любовницей министра?» – вопросы сыпались со всех сторон, а я, ужасно напугавшись, пыталась зайти обратно в подъезд.
Меня тянули за руки, протягивали микрофон, кричали что–то вслед. С трудом, сама не зная как, я забежала в дом. Пережившая сильный испуг от неожиданного нападения прессы, я схватилась за перила лестницы и, наклонившись вперёд, порывисто задышала. Ритм сердца был настолько ускорен, что я слышала его биение в груди. «Господи, Боже! Господи!», – пыталась я успокоиться. В голове мелькали тысячи мыслей: что скажет майор? Как это повлияет на слушание? Откуда пошла утечка? Неужто, за этим стоит адвокат? Чуть усмирив взлетевший пульс, я поднялась в свою квартиру и плюхнулась на пол под дверью. Лесси и девочка–доберман рванули ко мне из гостиной, и в знак поддержки стали тереться головой о мои плечи.
«Всё хорошо, мои малышки. Всё хорошо!», – холодная от ледяного пота, твердила я самой себе и им. Встав на дрожащие от стресса ноги, я добралась до телефона. Майору звонить мне было страшно, и я набрала номер министра.
– Здесь под окном... у подъезда... здесь... их целый рой..., – заикалась я, не совладев с волнением.
– Что случилось, Принцесса? – испуганно спросил чиновник.
– Журналисты узнали о сговоре майора–юриста, судьи и свекрови. Они караулят меня у выхода из дома, – собравшись с мыслями, объяснила я.
– Не бойся! Я сейчас приеду! – бросил он трубку, и я зажмурила глаза, а после бросилась к окну. Внизу по–прежнему кишела пресса, всё больше привлекая взоры прохожих и вызывая любопытство у соседей.
Через двадцать минута машина министра подъехала к подъезду. Он вышел из неё, и тут же был захвачен в плен роем назойливых «ос». Я приоткрыла окно, чтобы слышать происходящее внизу.