При женской колонии была парикмахерская, куда я и направилась после всех потрясений. Малыш, что приснился мне в начале беременности, был светлым, как солнышко, как радость, как счастье материнства. Я потеряла его, своего русоволосого сына, но хотела сохранить частичку света, что он принёс, в себе. Я перекрасилась в блондинку. Кто–то решил, что этим цветом волос я полностью растоптала обритую Старшую, показала победу над ней, отныне драящую толчки в туалетах колонии и работающую в две смены за тех, кому неохота строчить. Я не опровергала слухов. Зачем? Но в глубине души я просто наслаждалась цветом солнца на волосах, которое, пусть и ненадолго, мне подарил мой сын.
Дела в тюрьме я вела хорошо и должность старшей занимала заслуженно. Ни у одной из заключенных не возникало ко мне претензий или обвинений. Помощница достаточно быстро ввела меня в курс дел, творящихся в стенах колонии. Я и представить себе не могла, что женщины, наглухо запертые по камерам, так виртуозно умудрялись проворачивать хитроумные схемы, приносящие доход. Касса взаимопомощи постепенно пополнялась, и мой маленький вклад в улучшение жизни малоимущих заключённых приносил плоды. Начальник тюрьмы находился под следствием, в связи с чем, нас посетила общественная наблюдательная комиссия. Они забрали копии всех заявлений с жалобами на начальство. Жаль, что было таких не много: моё и ещё нескольких смелых зечек, над которыми он издевался в штрафных изоляторах и одиночных камерах строгого режима. Другие заключённые и надзирательницы побоялись выступать против него. Поодиночке нас вызывали на допрос к следователю в комнату свиданий.
– Ваши побои, зафиксированные медицинским персоналом тюрьмы, будут приложены к иску, выставленному Вами против начальника, по которому Вы обвиняете его в превышение служебных полномочий и нанесение Вам морального вреда.
– Звучит как–то бедненько! Я обвиняю его в нарушении прав заключённых, в моём выкидыше, в смерти онкологической больной, в насилии над зечками моральном и физическом. Я требую высшую меру наказания за его жестокость и бесчеловечность!
– Простите, но на весь перечисленный Вами список не хватает доказательств. Акты о помещение заключённых в карцеры отсутствуют, а побои были нанесены Вам после выкидыша, да и то, что они исходили от начальника, никто подтвердить не может. Потерять дитя Вы могли по каким угодно причинам, установить которые не удалось, а больная раком зечка была в тяжелом состоянии, что само по себе обрекало её на смерть.
– Вы что, хотите сказать, что этот подонок не заплатит за гибель моего ребёнка и моей подруги?
– Суд – не арена мести, а место справедливости, и судье решать за какие проступки наказывать обвиняемых, – спокойно ответил мне представитель комиссии в дорогом наглаженном костюме. – Я не говорю, что Вы лжёте, а лишь стараюсь объяснить, что на все обвинения, перечисленные Вами, необходимы доказательства.
– А где же были доказательства моей вины?
– Простите, но это уже другое судебное разбирательство, с комиссией не связанное. К нам обратился Ваш обеспокоенный муж, и мы тут же приняли меры – взялись за расследование дела. Всё, найденное и услышанное нами здесь пойдёт в руки прокурора, и состоится суд. Не забывайте, что Вы и ночной охранник также нарушили устав этой колонии.
«Нет уж, – думала я на обратной дороге в камеру, – я не позволю гаду уйти безнаказанным!».
– Почему ты отказалась нам помочь? Ты же видела, что он вытворял со всеми нами на допросах и в изоляторах! – спросила я ту самую конвоиршу, которая благодарила меня за дело, возбуждённое против начальства, да только и рта не раскрыла, когда её на допрос вызывали.
– Испугалась.
– Так он же и по отношению к тебе был груб за то, что на левом пошиве оставила нас в швейном зале одних. Что же ты об этом промолчала?
– Другие бабы нашептали, что смысла нет. Только работу потеряю. Я уже и забыла, что он меня унизил, а зарплата мне по прежнему нужна. Ты ж отказалась объяснительную с кличками писать, и начальник, опасаясь комиссии, был вынужден из карцеров всех зечек выпустить. Раз нет бумажек, то не было и нарушения их прав. Жалобы, что некоторые начеркали, за истину в суде не примут, потому как на начальство часто наговоры поступают, а избивать друг друга зечки и сами могли. Ты пойми, ты скоро выйдешь, а нам тут оставаться: кому–то работать, а кому–то срок мотать.