Жжение было настолько интенсивным, что я неистово вопила, и всё пыталась вырваться. В какой–то момент мне это удалось. Я полезла вдоль нашей двуспальной кровати в надежде спрятаться за ней, но муж схватил меня за щиколотку и потянул обратно к себе. Не отпуская ноги, он хлестал меня ремнём до тех пор, пока вопль не перешёл в визг.
Когда всё закончилось, и муж освободил меня, я заползла в дальний угол кровати, и обняла подушку, как будто она защитила бы меня. Сердце жутко билось в груди от испуга и боли.
Супруг стоял и продевал ремень через шлёвки брюк:
«Заметь, что ты в платье, а я в брюках; я муж, а ты жена; я говорю, ты слушаешься. Никакой больше мести, никаких глупостей, никакой вредности! Учишься, занимаешься домом, помогаешь мне с центром кинологии. Это ясно?».
Я же с искривлённым ртом и глазами полными слёз, явно вся красная и растрёпанная рыдала в подушку и не могла ему ответить.
«Думаю, ты поняла!».
Перед тем, как покинуть спальню, он бросил мне мазь–дерматопротектор:
«Помажь, скорей успокоит ощущение ожога. Я на диване заночую, а ты подумай над своим поведением. Реши, как ты хочешь, чтобы было: вечер с вином и оргазмом или ночь с подушкой для плача».
Когда муж вышел за дверь, к физической боли прибавилось чувство такого же жгучего стыда. Казалось бы, стыдно должно было быть ему, за то, что обидел меня, предав моё доверие, ведь я отдалась ему сексуально, а это самое доверительное, что может сделать женщина. Но супруг был убеждён в своей правоте. Я же прокручивала в голове, какой наивной я была, поверив в возвращение любви, и вспоминала постыдную позу, в которой стояла и искренне отдавалась ему, не зная, что он планирует.
Я услышала фразу о поощрение и расплате за непослушание, и поняла её смысл, вот только муж ошибся в том, что побои заставят меня быть покорной. Да, именно побои, а не «наказание», как он красиво это называл! Я лежала, дрожа от увечий, которые он нанёс мне ремнём, и не собиралась оправдывать их штрафом за непокорность. Насилие лишь прибавило страха перед супругом, и я решила глубже скрывать свои истинные намерения. А поощрение его мне было не нужно! Мне была нужна месть врагам и кинологический центр.
В колонии я уже пережила избиения начальником, но они были более честными и взрослыми, чем те, что совершил майор. Он выставил меня девчонкой, которую учит послушанию. А я уже давно ей не была!
В голове крутился вопрос: почему я должна терпеть насилие? В одночасье вернулась и злость за Отвёртку, и обида за то, что бросил в тюрьме. Мой муж прогадал: я не собиралась беспрекословно исполнять его приказы!
Глава 21. Стыд за правду
Боль и жжение от побоев утихли через пять часов, и я смогла заснуть. Утром следующего дня меня разбудил стук в дверь.
«Вставай! Ты завтрак проспала! Я сам накрыл!», – сообщил мне муж, приоткрыв небольшую щель.
Я вспомнила вчерашний вечер, и на душе стало скверно. Мне не хотелось начинать новый день. Меня уже тошнило от него! Мне вообще не хотелось вылезать из–под этого одеяла, выходить из этой комнаты. Я даже не представляла, как сейчас посмотрю в глаза супруга. Мне было стыдно, обидно, злобно, и я боялась, что он прочтёт всё это в моём взгляде. А ещё я боялась мужа. Мне было страшно оставаться с ним наедине. Я больше не доверяла ему и даже не знала, как дальше жить рядом с насильником. Как бы то ни было, я не хотела его злить, и силой духа подняла себя с постели. Самым сложным было открыть дверь, потому что именно за ней и начинался весь этот эмоциональный ужас.
– Доброе утро, солнце! – посмотрел он на меня взглядом воспитателя, и я почувствовала себя насильно подчинённой ему и униженной этим.
– Доброе, – ответила я хриплым голосом. – Прости, я проспала и не накрыла стол.
– Ничего, ты же вчера вина пила, вот и припозднилась к завтраку.
– Да, всё дело в вине, – пробурчала я себе под нос.
Смотреть мужу в глаза я практически не могла, а потому старалась избегать зрительного контакта. Он же, наоборот, не сводил с меня глаз.