– Он не терпел соперничества, не принимал возражений и требовал полного подчинения своей воле. Ему казалось, что если бы я беспрекословно слушалась его команд, то в нашей жизни не было бы ни скандалов, ни проблем. Пока я была верной, покорной и исполнительной – он был положительным героем. Но стоило произойти сбою, как он тут же превращался в отрицательного и винил во всём мой непослушный нрав. А делал он это жестко и жестоко. И в этом тоже заключалась проблема – в словесном насилии надо мной.
– Однако в его любви Вы не сомневались?
– На тот момент – нет, – качнула головой начальница. – Муж мог ругаться, рвать и метать, но не раз спасал меня от бед или старался помочь. Его защита и забота действительно были моим щитом. Я же любила его за силу и внутренний стержень, а ещё за то, что был способен укротить меня в некоторых ситуациях. Я была слишком большой авантюристкой и чрезмерно эмоциональной – порой эти порывы было видно лишь со стороны, и наблюдатель должен был уметь их пресекать. Другой мужчина, мягкосердечный, ведомый, уступчивый, давно бы ушёл на дно вместе со мной. А подполковник был тем поплавком, который держал нас на плаву, не давая утонуть. Жаль только, что у него был перебор с контролем и ограничениями! Он не учитывал, что у меня тоже были права, мнение, желания, и укрощать мой нрав было необходимо далеко не всегда.
– По–моему, Вы всё равно творили, что хотели! Просто за его спиной, пока он не разворачивался и не обнаруживал, что уже пора спасаться обоим, – искренне высказал я своё мнение, сложившееся из её рассказа.
– Могла бы большее и с худшими последствиями, если бы не он, – язвительно ответила майор и, разобидевшись на правду, прошла на кухню ставить чайник.
Я отправился за ней: «Так чем закончилась та драма?».
В кабинет постучали, и я отпрянула в тень, прячась за дверью, чтобы не попасть в поле зрения незваного посетителя в таком униженном виде. Колени подкашивались, и стоять на каблуках становилось всё сложнее, ведь меня слегка заносило в сторону. Я прижалась к стене, пытаясь удержать равновесие. Порванная блуза странным образом перекрутилась на теле и обвила меня, словно верёвка, но мне было не до неё. Я прикрыла воспламенившуюся щёку дрожавшей ладонью и стиснула зубы, чтобы не выпустить из себя всхлип.
«Глупая девчонка!» – заметил моё состояние супруг и как–то переживательно цокнул языком, вероятно сожалея о том, что натворил сгоряча. Затем он нервно встряхнул головой, поправил китель и отпер кабинет.
– Простите, подполковник, я собирался домой, но, покидая зал акционеров, услышал шум и возгласы отсюда. Всё ли у вас в порядке? – раздался голос итальянца за дверью. Я зажала рот свободной рукой, чтобы не дать воли рыданиям. Мне было стыдно за каждое сопение, которое могло выставить меня слабой в глазах иностранца, пару часов назад воспевавшего мою силу. Да и видок у меня был ещё тот!
– С женой слегка повздорили, – прозвучал голос мужа, почти равнодушно. – Всё прекрасно! Идите домой!
Мой запал слегка поостыл после болезненных оплеух, но на смену злости пришла жгучая обида и жалость к себе. «Всё прекрасно? Так он определил то, что произошло?» – негодовала я, как будто супруг мог ответить акционеру что–то другое. Обида победила стыд, и мне захотелось сбежать из его кабинета. Растрепанная и заплаканная я метнулась в дверной проём, опустив глаза. Минуя мужчин, я выбежала в коридор, а затем через приёмную спустилась по лестнице к выходу. Не останавливаясь ни на секунду, я бросилась к машине, вскочила в неё, завела мотор и покинула центр кинологии. Погода была весенняя, и лил мартовский дождь. Мои глаза заливал поток слёз, которые я смахивала пальцами, чтобы хоть как–то видеть дорогу через работу дворников, также сбрасывающих капли дождя с лобового стекла. Время от времени я поглядывала в зеркало на щёку. Она припухла, и было ощущение, что заложило нос и странно гудело ухо с той стороны. Мне было невыносимо дискомфортно, и я жаждала зарыться в одеяло, чтобы выплакать всю горечь и боль.
Добравшись домой, я первым делом приложила к скуле лёд, обёрнутый в вафельное полотенце. Стало легче, хотя щека всё ещё горела, напоминая о цене за мою смелость и несдержанность. Усевшись в кресло, я снова тихо заплакала, водя ледяным свёртком по всему лицу в надежде охладить огонь обиды, что обжигал изнутри. В какой–то момент мне пришла мысль наказать супруга. Я схватила телефон, готовая позвонить в полицию, но, вспомнив, чем это закончилась в прошлый раз, тут же положила трубку. «Они опять не пойдут против старшего по званию, только доложат ему. А ещё и меня обвинят в насилии», – тяжело вздохнула я. Мозг возвратил меня к воспоминаниям о первых днях знакомства с подполковником, когда я, наблюдая его мужественность в кабинете командира, желала быть отшлёпанной им, но не всерьёз – просто для возбуждения. «Вот же дура!» – возмутилась я на себя. «Позвоню в генпрокуратуру. Там правят более высокопоставленные чины, чем в полиции!» – открыла я телефонную книжку супруга, лежавшую рядом на тумбочке, но вовремя опомнилась. Звонить в прокуратуру означало поставить под удар безупречную репутацию мужа как семьянина, что влияло на его начальственную позицию в центре кинологии, а, значит, и на мою. Я безвольно взглянула на часы: «Уже восьмой вечер, и он скоро домой придёт».