– Ты просто делаешь это в грубой форме! Я же прошу отнестись с пониманием к тому, что я хочу быть чуть самостоятельнее в принятии решений, например, в бренде, в финансах, в быту. Да, я, может, ошибусь, но люди учатся на своих ошибках. Я же не говорю, что буду что–либо предпринимать, не посоветовавшись с тобой. Мне нужен диалог! Два взрослых человека должны обсуждать решения, а не просто подчиняться приказам!
– По–моему у нас с тобой был диалог об аудиозаписи твоего разговора с Бугаем, в процессе которого я запретил давать ей озвучку.
– Вот видишь – ты запретил, хотя я считала иначе. Ты даже не прислушался к моим аргументам. Ты не слышишь меня и принимаешь решения за двоих. А я ведь была права, но ты не захотел идти на компромисс, потому что для тебя важно лишь собственное мнение и самолюбие.
Муж молча доел бутерброд, а затем откинулся на спинку стула и холодно произнёс:
– Знаешь что? С сегодняшнего дня ты вольна делать всё, что тебе вздумается. Только за последствия отвечать будешь сама. Я устал дуть тебе на колени. Но если от твоих решений пострадает мой центр кинологии или бренд – пеняй на себя.
– Подполковник, прошу тебя! – расстроилась я его словам, прозвучавшим как полный отказ от меня.
– Всё, я сказал. Больше никогда не проси меня о помощи или защите! С меня хватит! С тобой я подорвал свою репутацию, опозорил имя отца и потерял многих партнёров, которые были мне важны. И что я получил взамен? Неблагодарность, оскорбления и обвинение в тирании. Пошла ты ко всем чертям! – встал он из–за стола и ушёл, оставив меня наедине с болью его слов.
– Может, Вы с супругом не слышали друг друга? Каждый стоял на своём, не желая слышать другого? – высказал я своё предположение бывшей начальнице.
– Ты прав, лейтенант. Муж не желал признавать, что мне было нужно чуть больше автономии и чуть меньше критики за неё. Он стремился контролировать всё: от семейного бюджета до каждого, даже незначительного, решения в кинологическом бренде. А я хотела, чтобы вместо приказов и однозначных команд у нас был диалог. Но когда я впервые в жизни отчётливо заговорила об этом и отказалась беспрекословно подчиняться, он воспринял это как личное оскорбление.
Она сделала паузу, словно собираясь с мыслями.
– А я не могла принять его уверенность в том, что я всегда ошибаюсь, ведь это было не так. Мне казалось, что я могла бы быть полезной, отойди он от этих предубеждений и дай мне немного свободы в действиях.
– Но вы ведь действительно доставляли мужу хлопоты. И он был из тех мужчин, кто строит отношения на жёсткой иерархии. Вы же знали об этом с самого начала!
– Ах, мужская солидарность вступила в силу? – язвительно спросила майор.
– Мне просто понятна его позиция. Он воспринимал свои поступки как заботу о Вас и защиту Вас. А когда Вы их отвергли, он счёл это за неблагодарность, и оскорбился.
Она тихо усмехнулась.
– За это «добро» я обслуживала его на работе, дома и в постели. Но даже в этом он хотел всё контролировать.
– По своей натуре он был властным человеком и, возможно, просто не осознавал, насколько жёстко управлял Вами. Вероятно, муж считал, что так и должно быть.
– Именно. В его мире было так: мужчина – главный: он принимает решения, обеспечивает семью. А женщина – помощница, хранительница домашнего очага, следующая советам мужа, подчинённая ему, а значит, частично бесправная. Как только я вышла за рамки этой модели, то перестала соответствовать его идеалу жены. Это его раздражало и огорчало. К тому же я была намного младше него и это усиливало его негодование по поводу моего непослушания. Он воспринимал меня не только как жену, но и отчасти, как дочь.
– Он воспринял Ваш бунт как вызов?
– Да. Моё стремление к свободе стало для него вызовом, потому что этим я вышла из–под его контроля. Ему не нужен был равноправный партнёр. Ему нужна была жена в классическом понимании – без права голоса, без желания спорить.
– Закостенелый приверженец гендерных ролей, который не хотел ничего менять?