Эти 48 часов стали самыми долгими в моей жизни, но, возможно, и самыми значимыми. Впервые я осознала, что за моё упрямство и неосторожность могу поплатиться не только я сама, не имевшая инстинкта самосохранения, – но и самый близкий на свете человек – мой муж, который пострадал незаслуженно.
Чувство вины привело к пониманию одной простой истины: все годы замужества я подсознательно знала, что подполковник рядом, неважно вместе мы или нет, но сейчас, когда на карту были поставлены его свобода и судьба, я поняла, что могу остаться по–настоящему одна. И эта мысль пугала до дрожи.
Наконец–то, на третьи сутки после ареста супруга, меня вызвали на допрос, прислав за мной в центр людей из Генпрокуратуры. К слову говоря, наши работники ни словом не обмолвились о подполковнике при мне, хотя заметить его отсутствие было невозможным, а новости смотрели все. Они понимали, что за избиением министра стоит мой муж, но тактично молчали, стараясь не причинить мне ещё больших страданий. Акционеры в эти дни не появлялись, и это было единственным облегчением. Вынести их обсуждения по поводу прошедшего голосования я просто была не в силах.
И вот я снова шла по узким коридорам Генпрокуратуры, упёршись взглядом в спину неизвестного мужчины, работавшего на неё. Он вёл меня в комнату допроса. Так странно, лейтенант, но на тот момент я не страшилась встречи с генеральным прокурором. Единственное, что меня тревожило, – это судьба супруга.
Меня ввели в знакомый серый кабинет, который освещала тусклая мерцающая лампа. За столом допроса уже сидел генпрокурор. Он взглянул на меня исподлобья своим холодным пронзительным взглядом и сделал жестом знак «присесть».
Я опустилась на стул, стараясь сохранять нейтральный вид, стараясь смотреть прямо в глаза прокурору и не делать лишних движений. Он долго рассматривал меня, и по опыту я знала, что так он пытался понять – скрываю ли я что–то. Затем он взял ручку и, постукивая ею по столу, откинулся на спинку кресла.
– А Вы проблемная женщина, если снова сидите напротив меня в этой мрачной комнате, – резко заметил он.
– Надеюсь, что на сей раз я не подозреваемая, – голос мой звучал уверенно, хотя беседа с этим мужчиной была мне не слишком приятна.
– Разумеется, нет, хотя Вы могли быть соучастницей или организатором, но это, к сожалению, недоказуемо, ибо и подполковник, и министр отрицают Ваше причастие к происшествию.
– Как удивительно! – съязвила я.
Генпрокурор наклонился вперёд, давя на меня непроницаемым выражением лица.
– Ехидничаете? Ваш супруг обвиняется в преднамеренном покушении на убийство. Он жестоко избил министра МВД, сломал ему рёбра, нанёс тяжёлые травмы. По словам самого чиновника, он потерял сознание и был уверен, что его оставили умирать. Хотите сказать ещё что–нибудь колкое?
– Это ложь, – спокойно, но твёрдо произнесла я. – Если бы мой муж хотел убить его, он был бы мёртв. А так – живёт и нагло врёт!
– То есть Вы признаёте факт нападения?
– Как я могу его признать, если меня там не было?! – не зная подробностей дела, я побоялась подставить супруга. – Я понятия не имею, кто напал на министра, и с какой целью. Может, ограбление, может, политическая вражда…
– Прекратите этот фарс! – ударил он ладонью по столу, и я вздрогнула. – Вы что, не понимаете серьёзности последствий этого поступка? Выкручиваетесь точно уж на раскалённой сковороде! – он поправил пиджак и, заставив себя успокоиться, снова откинулся на спинку кресла. – Ваш муж заявил, что отправился к министру мстить за то, что тот надругался над Вами. А это ещё тоже надо доказать! Он признался во всём, кроме намеренной попытки убийства.
– Мой муж был в состоянии аффекта.
– Подполковник приехал в кинологический центр, откуда, под угрозами и дулом пистолета, забрал министра в банк, где тот был вынужден опустошить личную ячейку и отдать её содержимое вашему мужу. Свидетели тому – акционеры и сотрудники банка. После этого оба мужчин отправились в особняк министра. В попытке сбежать он был избит и брошен умирать. Всю эту сцену наблюдала перепуганная соседка, которая и вызвала полицию. Человек в состоянии аффекта не стал бы разъезжать по банкам, прежде чем вылить злость на обидчика. Нет, это был холодный расчёт.