– Вы читали письмо, которое мне передал супруг? Он всё ещё надеется вернуть свой центр, – с печалью в голосе сказала я.
– Не только читал, но и участвовал в его сочинительстве. У меня уже есть копия с оценкой судебного психолога.
– О чём Вы?
– О том, что в личном письме Ваш муж упоминает мотив для нападения на министра – принуждение Вас к интимной близости. Также он пишет, что не выносит насилия над женщинами, что, по мнению эксперта, подтверждает состояние аффекта, в которое впал мужчина, перенёсший надругательство над собственной женой. А слова о возврате центре, написанные нами… психолог растолковал их, как посттравматическое стрессовое расстройство, ПТСР, полученное из–за пережитого психологического потрясения, вызванного поступком министра.
– Выходит, эта записка – всего лишь улика для суда, а не послание мужа жене? Наверное, он сам бы не стал писать письмо женщине, из–за которой попал за решётку, – на слезах проговорила я, расстроенная тем, что узнала.
Адвокат помолчал несколько секунд, а потом трудно продолжил:
– Подполковник действительно испытал сильный шок и действовал отчасти сгоряча, хотя и продумал план возмездия: отвезти чиновника в банк прямо из центра кинологии, а уже после – к нему домой на избиение. Ваш муж не жалеет о том, что налупил мерзавца и не винит Вас в принудительном соитии с ним, однако сердится за то, что Вы когда–то вступили с чиновником в связь, а эта связь привела к плачевным последствиям. Узнав от меня правду касательно вердикта и замысла бывшей супруги, он осознал, что потеряет центр кинологии окончательно, если только не рискнёт, переведя Вам акции. Так он хотя бы сохранит семейную долю в бизнесе и сможет руководить учреждением через Вас.
– Рискнёт? И в чём же риск?
– Ну…, – замялся адвокат, – Вы же можете и развестись с ним, устав ждать или не захотев вернуть акции. А по брачному контракту, подполковник не имеет права претендовать на раздел имущества.
– Если супруг настолько не доверяет собственной жене, то мог бы остаться владельцем активов, а мне передать лишь временное право распоряжаться ими, – задетая за самолюбие резко промолвила я.
– Не мог. Оставаясь владельцем акций, он был бы обязан передать их дочери контр–адмирала, если бы генпрокуратура одобрила насильственный выкуп доли.
– Понятно! Муж злится на меня, а акции мне передал из нужды, не из любви и доверия. Вот как всё на самом деле. Я–то поверила речи с бумажки! – на слезах поделилась я с юристом.
– Поймите его правильно. Мужчина подвешен в клетке над пропастью, а трос перетирает тупая пила, и после мучительного ожидания он неизбежно упадёт вниз, на самое дно, потеряв акции, центр, свободу и, возможно, жену.
– Я не виновата в том, что он решил пойти на преступление! С министром можно было разобраться и иначе!
– Простите, но я не семейный психолог и не судья по личным вопросам. Я адвокат, и занимаюсь своим делом. Суд назначен ровно через месяц, и я собираю каждую крупинку, которая поможет снизить подполковнику срок. Вам же желаю действовать холодно и разумно, если хотите спасти то малое, что осталось в Ваших руках, – сказал он на прощание и повесил трубку.
С одной стороны, мне стало грустно и обидно от осознания того, что письмо не носило искренний характер, а было подставной уликой для суда. С другой – я успокоилась за психику мужа. Ругаться, злиться и винить меня во всём – казалось его нормальной реакцией, да и отчасти он был прав: не оказывай я знаки внимания министру, не случилось бы и половины наших бед. Однако раскаиваться было поздно, да и слёз на самосожаление с угрызениями совести у меня не осталось, поэтому я снова приступила к продумыванию стратегий по устранению врагов и вызволению мужа из заточения.
Прислушавшись к словам адвоката, я разослала приглашение клиентам, компаньонам и акционерам центра с просьбой прийти на собрание, которое было назначено мной через неделю. На этой встрече я собиралась успокоить всех и сразу, объявив, что муж не появляется в центре ввиду служебных дел. К слову сказать, лейтенант, заместитель начальника, присланный министерством, был очень сговорчивым и любезным человеком, позволявшим вести дела так, как мне казалось правильным, и не препятствующим собраниям или нововведениям. Ему, возможно, просто было наплевать на центр, но это не имело для меня значения. Важным было одно: мужчина не мешал мне править брендом и даже принимать участие в судьбе госсектора.