– Свидания запрещены, – отрезала она, даже не удосужившись спросить моё имя и причину посещения.
– У меня экстренное ходатайство. – Я вложила в лоток ту же бумагу с паспортом. – Пациент – мой муж и мне нужно увидеться с ним и переговорить с лечащим врачом.
Сестра недовольно фыркнула и ушла в глубину серого здания. Через пять минут из коридора показался крупный врач в белом полу–распахнутом халате.
– Можете объяснить мне, что с мужем? – мой голос дрожал, но я старалась говорить чётко.
Он заговорил отрывисто, сухо, будто отстреливая факты:
– По проведённым исследованиям пациент перенёс ишемический инсульт левой средней мозговой артерии. Относительно ориентирован во времени и пространстве. Правосторонняя слабость, сохранены двигательные функции. Жалуется на головную боль. Отмечена эмоциональная лабильность: лёгкая раздражительность и приступы немотивированного гнева.
Я уловила суть, хотя мне было не до конца понятно, что происходит с супругом.
– Какие прогнозы, доктор?
– В данный момент рекомендована реабилитация. Динамика положительная, однако, существует риск развития постинсультных когнитивных нарушений и сосудистой деменции. Необходимо наблюдение врачей и медикаментозное поддержание состояния здоровья пациента.
– Что Вы всем этим хотите сказать? Неужели нельзя объяснить простым языком? – не сдержалась я, уставшая от механической речи живого врача.
Мужчина, недовольный моим тоном, стиснул скулы, но через несколько секунд держал ответ:
– Ваш муж перенёс инсульт в левой части мозга. Сейчас состояние стабильное, но нужно лечиться и наблюдаться у врачей, чтобы избежать осложнений.
– Каких осложнений?
– Проблем с памятью, заторможенностью мышления, резкой сменой настроения, раздражительностью, неадекватным поведением.
– Он может стать слабоумным?
– Вроде того: агрессивным, несдержанным, плохо соображающим и забывчивым.
Я горько и напугано сглотнула, осознавая, что склеить сломанное будет непросто.
– Как быстро болезнь может усугубиться? – задала я важный вопрос, понимая, что в местах лишения свободы, никто не станет печиться о здоровье подполковника.
– От нескольких месяцев до нескольких лет, а может и вообще не ухудшиться, если наставления врачей будут соблюдены.
– Мне можно повидать супруга?
– Пять минут. Под моим надзором. Не прикасаться к нему руками. Не передавать вещи, – процедил доктор. – Идите за мной.
Мы шли по коридору, где тусклый свет падал на обшарпанные стены. Повсюду пахло антисептиком, бинтами и извёсткой. Мимо нас пронесли каталку с кем–то завернутым в серое одеяло. Мне стало жутко, и я сжала кулаки, пытаясь не потерять сознание от этих ощущений, от новостей о здоровье мужа, от того, что усиленно размышляла, как вытащить его из заключения.
В маленькой палате на две койки подполковник сидел на постели, бледный, в просторной рубашке с засученными рукавами. Он сильно похудел. Лицо осунулось, под глазами легли болезненные тени. И всё же глаза… глаза были прежними. Мой муж. На мгновение он замер, будто не веря, что к нему пришла я, а потом губы дёрнулись в слабой, усталой улыбке.
Я бросилась к нему, но врач предостерегающе кашлянул, и мне пришлось сесть на краешке кровати, запрещая себе коснуться близкого человека.
– Я добилась встречи, любимый, – глазами полными слёз взглянула я на мужа.
– Как там центр? – спросил он в ответ, без лишних сантиментов, всё такой же – прямой и жёсткий.
Я коротко рассказала о том, как идут дела. В основном старалась говорить о позитивном, но не могла умолчать о том, что его отсутствие было очень заметно клиентам и акционерам центра. Супруг слушал молча, не проявляя никаких эмоций, лишь смотрел мне в глаза, почти не моргая и не отрывая взгляда, точно пытался понять, правду ли я говорила ему.
– Ты должна держать их всех в узде, – сказал подполковник, понизив голос. – Пугать их. Обещать премии, угрожать увольнениями и насильственным выкупом акций. Придумай красивую версию для прессы. Центр не должен развалиться. Это – наша крепость. Ты поняла?