Наш адвокат был прав, и шантажировать министра доказательствами контрабанды было бесполезно. Он бы не только не отошёл от обвинений подполковника в покушении на свою жизнь, но и меня бы упёк за решётку, располагая экспертизой отпечатков моих пальцев на той картине. Достать компромат на повара–исполнителя через бывшую начальницу тоже не вышло, ведь, дозвонившись до неё, я так и не получила никакой полезной делу информации. Получалось, что, несмотря на всё своё желание, я была бессильна помочь своему супругу, и это сильно омрачало душу. Я твёрдо решила не занимать его кабинет и оставаться в своём. Хотя бы этим жестом я выказывала уважение основателю центра кинологии, своему подполковнику, которого очень ждала обратно.
Однажды на моём рабочем столе зазвонил телефон, и, судя по определителю, это был семейный адвокат.
– Вы звоните сообщить, что мужа вернули в коморку СИЗО или дата суда стала известна?
– Да, моего подопечного перевели из палаты госпиталя в обычную камеру, а судебное заседание назначили через два месяца, однако это не все новости, с которыми я беспокою Вас, – тяжело выдохнул он.
– Что ещё могло случиться? – напряглись все мышцы моего тела.
– Из министерства внутренних дел прислали уведомительное письмо, адресованное подполковнику, из которого он вычитал, что Вы теперь – заместитель начальника.
– Ясно! – схватившись за лоб, откинулась я в кресле. – Гадюка успел опередить меня. Наверняка отправил письмо заранее, чтобы, как только муж вернётся в камеру, ему передали послание.
– Несомненно, так и было!
– Боюсь даже спросить о реакции супруга, но очень надеюсь, что эта информация не сильно сказалась на его самочувствии.
– Подполковник считает, что Вы намеренно подсадили его, а тот факт, что Вы не потрудились сообщить ему лично об изменениях в управленческой структуре центра, лишь убедил его в собственной правоте.
– Я пыталась договориться с супругом в последнюю встречу! Пыталась объяснить, почему необходимо, чтобы я была во главе учреждения. Пыталась донести до его упрямого ума, что всё это временно, ради спасения центра! Он даже слушать не стал!
– Передо мной оправдываться не стоит! Я не судья, не психолог и не сотрудник центра кинологии. Меня волнует только мой клиент: его благополучие, здоровье и положение дел. Однако я посчитал, что Вам стоит знать о произошедшем. Я постарался успокоить Вашего мужа, сказав, что сам писал прошение в Генпрокуратуру по той причине, что в учреждении действительно витало беспокойство. Даже заметил, что Вы волновались о последствиях инсульта, и поэтому не решились открыть всю правду, пока он находился в госпитале.
– Как муж воспринял Ваши слова?
– Подполковник расстроен, что вряд ли кого–то удивит. Он взрослый и умный мужчина, который понимает, что заключения ему не избежать, а это повлечет за собой печальные последствия: разжалование, потерю должности начальника, возможно, отстранение от службы в МВД. Он – человек с поломанной судьбой. Кто в этом виноват – не мне судить!
– Вы намекаете, что это я испортила ему карьеру и жизнь? – закипело во мне возмущение.
– Я говорю лишь о том, как обстоят его дела. Он разбит и растоптан. И ему нужно время, чтобы осмыслить всё то, что происходит в центре и в его судьбе. В данный момент он рассержен на Вас, и до суда я попрошу Вас его не тревожить.
– Если я буду и дальше молчать, он навсегда уже внушит себе, что все его домыслы – правда! Что я воспользовалась случаем и отняла его место! На самом же деле я очень скучаю, и лезу вон из кожи, чтобы кинологический центр выстоял и дождался своего хозяина!
– Напишите об этом в личном письме, которое я передам, однако личной встречи не просите. Его психологическое состояние по–прежнему шатко. Он не стабилен в эмоциях, и Ваше явление ему может иметь плохое окончание. Если печётесь о здравии мужа и о сохранности самой себя, не появляйтесь на его глазах.