Купив билеты, мы вышли на перрон. Поезд был старым: с ржавой облицовкой и облупившейся жёлтой полоской под мутными окнами, кое–где закрашенной не в тон. Найдя наш вагон, акционер поднялся первым и, обернувшись, протянул мне руку. Я чуть помедлила, всмотревшись в ступени из металла. Обшарпанные, они были покрыты пятнами мазута, и от них разило запахом дыма, железа и старого масла, как, собственно, и от всего вагона. Взявшись за протянутую руку, я поднималась вверх внимательно и осторожно, точно по минному полю, где каждое пятнышко представляло угрозу моему идеальному стилю.
Мы взяли купе – достаточно комфортное, хотя и тесное: с двумя мягкими креслами, обитыми старой, но ещё приятной на ощупь тканью, и небольшим откидным столиком между ними. Когда поезд тронулся, мир за окном, полный скрытых глаз и ушей, отступил, и в окно ворвался слепящий солнечный луч. Я прищурилась, а итальянец, заметив это, задёрнул тонкую занавесь на немытом стекле.
Сняв пиджак и повесив его на крючок, я устроилась удобнее, аккуратно сведя колени вместе и чуть сместив их в сторону окна. Мой попутчик, желая сохранить такт и не задеть меня в этом тесном пространстве, скрестил ноги в сторону двери.
Мы ехали молча, задумавшись каждый о своём, пока акционер не полез в дипломат и не вытащил оттуда перевязанный лентой пакет.
– Per il viaggio più dolce... [Пэр иль вьяджо пью дольче] Чтобы путь был... послаще! – распаковал он свёрток и достал оттуда два аппетитных пирожных с кремом.
– Что это у Вас? – не удержалась я, сглатывая слюнки.
– Due millefoglie fatti con le mie mani [Дуэ ми́ллефо́лье фа́тти кон ле ми́э ма́ни.]!
– Звучит соблазнительно, но не совсем понятно!
– Учите итальянский, синьора! – с искоркой в глазах сказал он, доставая термос, кофейные пары, ажурные тарелки и тканевые салфетки. – Хрустящее тесто, нежный заварной крем и немного лимонной цедры – французский десерт – «мильфей», сотворённый моими руками!
– Я смотрю, Вы основательно подготовились к этой поездке! Всё красиво, как в лучшем столичном кафе! Только кофе мы могли взять на станции в картонных стаканчиках, – осторожно перенесла я пирожное на свою тарелку и расстелила салфетку поверх колен.
– Ни один уважающий себя сицилиец не будет портить вкус мильфея низкопробным кофе в одноразовой посуде! – с лёгким укором произнёс он, наливая мне ароматный напиток в красивую чашку.
– Простите!
– Отпробуйте! Прошу Вас!
– Взяв вилку и нож, я аккуратно разрезала десерт. Хруст разлетающегося теста разжёг во мне ещё больший аппетит, и, положив кусочек в рот, я зажмурила глаза от наслаждения. Не слишком приторный, с лёгкой кислинкой от лимонной цедры, мильфей сладостно таял на языке.
Иностранец смотрел на меня, не отрывая глаз, будто этот момент был для него невероятно важным.
– Millefoglie è buono. [Миллефолье э буоно.] Ваш милфей – восхитителен! – решила я блеснуть, слегка корявыми, но первыми познаниями в итальянском.
– Una vera donna merita un vero sapore! [Уна вэра донна мэри́та ун вэро сапо́рэ!] Настоящая женщина заслуживает настоящего вкуса, – произнёс он серьёзно, с довольной улыбкой на уголках губ.
Доев пирожные, мы попивали кофе и слегка напряжённо молчали. Поезд глухо стучал, как будто сам подталкивал нас к разговору. Насмотревшись в окно, акционер перевёл взгляд на мои руки, аккуратно сложенные на столе.
– У Вас красивые длинные пальцы, как у пионистки, – начал он негромко. – Когда я был ребёнком, мама делала мильфей только на Пасху. Дом был полон иностранных гостей и я, точно маленький клоун, играл на фортепиано «Бэлла чао».
– Почему же клоун? Это же здорово, что Вы уже тогда владели музыкальным инструментом.
– Играть ребёнком на потеху другим – похоже на цирковое выступление, где ты и мил, и смешон одновременно. Тебя не воспринимают всерьёз, но ты приятен толпе, которая в награду даёт тебе конфетку.
Я улыбнулась, слегка не согласная с ним, но понимающая суть.
– Вы были послушным ребёнком.
– Я был... просто ребёнком, которому хотелось быть нужным своим родителям – вечно занятым дипломатам. И я был нужен, когда развлекал их гостей. Эта потребность – быть нужным – осталась со мной навсегда.