– Она вошла в закрытый отсек, – продолжил он, – ищейка среагировала на определённый ящик. И вот что – ключевое: официальная сопроводительная бумага с подписью министра МВД и печатью таможенного офицера: «Транзит груза государственной важности одобрен. Осмотру не подлежит!». Всё выглядело законно, если не заподозрить, что в ящике пряталась ложь – две упаковки с музейными маркировками: аккуратные, идеальные. Частники так не упаковывают.
– А кто сопровождал груз? – спросила я.
– Повар, – усмехнулся мужчина. – По накладным, фото которых у тебя в руках, министр оформил его официальным перевозчиком деликатесов для нашего посольства за рубежом. Вот тебе и госважность, не подлежащая контролю! Красиво придумано.
– Это же доказательство их связи! – обрадовалась я. – Ещё и компромат на подполковника таможни, который раньше майором служил и запретил мне даже думать в сторону повара.
– Не торопись, девочка, это ещё не всё! В том ящике нашёлся самодельный договор о перевозке и купле–продажи этих картин, подписанный тремя людьми – министром, поваром и скупщиком из иностранного государства – владельцем полуподпольного аукциона. Только предоплата села на зарубежный счёт чиновника, а повар получил процент за перевозку наличными. Инструктор–кинолог всё засвидетельствовала с помощью фотокамеры.
Я приподняла брови от удивления, не веря в такой успех.
– С обоих холстов она сняла соскобы краски и срезала кусочки полотна. Мой человек провёл анализ.
Метролог встал, подошёл к книжному шкафу и вынул оттуда подшитый лист с какой–то таблицей химических веществ.
– В образцах краски был обнаружен след свинца. Такое соединение использовалось в 19–м веке, и уже давно запрещено. Лак на картине – натуральный, старого типа, с природной смолой. Полотно – со скрученными нитями и подгоном под старинный формат. Это подлинники картин прошлой эпохи.
Я едва дышала, рассматривая доказательства и слушая метролога.
– Отважная женщина–кинолог пошла дальше, никому ничего не сказав, кроме меня, – продолжил он, – стала копать под музей. Думаю, тут–то и оступилась. Представилась как следователь из таможенной опергруппы, расследовавшей контрабанду картин, что, собственно, соответствовало правде. Директор музея предоставил ей доступ к архивам, и там она случайно наткнулась вот на что, – указал он мне пальцем на свёрнутую бумагу.
– Благодарность замначальнице музея за «участие в проекте по сохранению культурного наследия, одобренного министерством», – зачитала я копию документа. – Выходит, это она картины подменяла?
– Да, под прикрытием реставрациию Вот акт о передаче тех самых двух картин «на реставрацию», после которой оригиналы отправились в круиз, а копии вернулись на стены музея. Инструктор–кинолог была близка к разгадке, но тут замначальница занервничала и обратилась, видимо, напрямую к министру, а тот через приспешников в таможне всё медным тазом и накрыл.
– Моя бедная «приёмная мама». Она всё это собрала одна и пострадала за правду, – с грустью коснулась я пальцами всех документов.
– Твой чиновник хвалился фондом помощи онкобольным, который взял под своё лживое крыло. Инструктор–кинолог считала, что именно через него он деньги как–то отмывал.
– Возможно. Один из способов скрыть «чёрный» доход, как это делала судья, которую я засадила, а фонд сохранила.
Метролог допил мятный чай, а я всё изучала сокровищницу с уликами.
– А это что? – подняла я последний конверт.
– Ах, это! Это распоряжение министра культуры директору музея с требованием «временно сократить проверку отчётов о реставрации» по просьбе МВД.
– То есть, цепочка выглядит так: министр культуры заодно с министром МВД. Они – продавцы; европеец с аукциона – покупатель; замначальница музея – исполнитель; повар – перевозчик, а подполковник таможни – прикрытие.
– Да, – кивнул он устало. – Повар перевозил. Таможня закрывала глаза. Музей поставлял оригиналы. Министры продавали, а иностранец покупал.
Я посмотрела на мужчину. Его лицо, исполосованное морщинами, казалось открытым и честным, но сколько опасных секретов таили глаза!