– По–моему, ты просто жаждешь добить этого волка, который подстрелен тобой, но ещё в силах вернуть себе золотую лань.
– Принцесса, если бы я хотел его добить, то не давал бы разрешения на регистрацию бренда под знаменем государственного центра. Сейчас ты в нём трудишься и дорожишь своей работой. Из–за тебя я дважды нарушил свою мораль и поступил нечестно, сохранив кинологическое учреждение при грубом нарушении регламента. Если ты вздумаешь уйти от меня после этого, я сразу же закрою бренд! Не разведёшься с майором – последствия будут те же.
– Я не пойму одного: как ты можешь во всё горло гласить о правильности и честности, а поступать так лживо и подло?
– Просто я действую по собственной справедливости.
– И в чём она заключается?
– Другим всё достаётся при рождении, как, например, твоему майору офицерский род – это несправедливо. А мне приходится рыть землю руками, чтобы добиться всего. А когда копаешься в земле, то пачкаются руки. Вот я и восстанавливаю справедливость: забираю себе трофеи у тех, кто получил их просто так – без грязи под ногтями, и заставляю белоручек испытать то, что некогда пережил я.
– Какая же у тебя извращённая логика! Я никогда бы не подумала, что ты такой! До недавних пор я считала тебя лучшим из мужчин на этом свете!
– До недавних пор я не ведал, что ты суёшь свой нос в мои дела. Угомонишься и исполнишь мой приказ – я стану лучшим, что случилось в твоей жизни!
– Только я больше не смогу тебе поверить и, если честно, то буду бояться тебя.
– Жертва должна бояться охотника, ведь от него зависит её жизнь… ну или тело, – хлопнул он рукой по синяку на моём бедре, оставленному после жёсткого секса. – С ним можно обращаться грубо, а можно вешать колье на эту прелестную шею и нежно любить шелковистые губы, – поднял он моё лицо за подбородок и посмотрел в глаза перед уходом. – Отдай бумаги майору на подпись!
Через минуту после того как министр покинул квартиру, меня прорвало на истерику. Я опустилась на пол у стола и, вцепившись в волосы пальцами, громко разрыдалась. Да, слезами, соплями и всхлипами женщина лечит испуг и огорчение, лейтенант, а ещё отпускает всю боль, что носит в сердце и в теле. А мне было больно! И в душе и пониже неё.
Из спальни ко мне прибежала сочувственная Лесси и в утешение уткнулась мордочкой в плечо.
«Почему ты никогда не защищаешь меня от него? Почему не покусала?», – отбросила я от себя ни в чём не повинную собаку, и та виновато заскулила.
«Прости! Прости меня! Ты тоже его боишься, так ведь, малышка? Мы обе боимся этой мрази! – притянула я любимицу к себе и поцеловала в мокрый нос. – Мне даже посоветоваться не с кем! Не с кем поговорить!».
Собачка воодушевлённо залаяла и, отбежав к моей сумке, зарылась в неё носом в поисках дневника, подаренного когда–то инструктором–кинологом. «Ты права, дорогая, начать надо с бывшей начальницы! Попробуем её найти! Но только завтра», – утёрла я сопли и уткнулась в тёплый бок своей любимицы.
На следующее утро я сделала то, что задумала. В доме шёл ремонт телефонной линии, и я пошла на улицу осуществлять свой план. Бросив монетку в телефонный аппарат, я снова позвонила на адрес бывшей начальницы, но там меня уверили в том, что совершенно не ведают, как или где её можно найти.
«Она сдала нам квартиру на год, сказав, что именно на этот срок должна уехать в срочную командировку. Это всё, что мы знаем!» – ответил сожитель той девушки, с которой я общалась в первый раз.
Скорчив печальную рожицу, я не сдалась, и со второй монеткой решила прозвониться в отделение таможни:
– Здравствуйте! Я ищу инструктора–кинолога по вопросу аренды собак в центре кинологии. Она обращалась к нам месяцы назад, чтобы занять пару ищеек, но после пропала. Хотелось бы поговорить с ней и узнать, в силе ли сделка?