– Надо же, чей голос я слышу! – вдруг ответил мне язвительный тон, по которому я поняла, что то был старший кинолог, гнобивший меня в нашем центре.
– Вы–то что там делаете? – с презрением сказала я и сморщилась от отвращения.
– Так меня сюда министр перевёл! У тебя что, с памятью плохо?
– Но почему Вы отвечаете по номеру начальницы?
– Потому, что теперь главный здесь – я.
– Вы?
– Я! И никаких собак в вашем мерзком центре кинологии мы брать в аренду не станем! Это всё?
– Где инструктор–кинолог? – заволновалась я не на шутку.
– Она здесь больше не работает!
– Как я могу её найти?
– Она не оставила координат. Лишь позвонила, чтобы уволиться по телефону.
– Не думала, что Ваш хвалёный профессионализм действительно настолько велик, что командование поставило Вас в инструкторы–кинологи вместо неё?
– Я не просто инструктор–кинолог, а старший инструктор–кинолог! Я перепрыгнул твою бывшую начальницу. Это вы с муженьком не ценили меня, вот и учреждение ваше, за исключением бренда, загнивает. Селяви и адьё! – положил он трубку.
«Она попала в беду! – переживала я за женщину, ставшую мне вроде матери. – Я чувствую это и должна найти её! Только придумать бы способ это сделать!», – крутились мысли в голове, пока я была за рулём по дороге в центр кинологии.
На работу я приехала полная раздумий и холода в душе, такого же, какой овеял землю этим хмурым днём. Снег укутал территорию центра плотным белоснежным покрывалом, превращая её в безмолвное и пустынное место. Мороз пробирал до костей, и каждый выдох превращался в плотное облако пара, а вдох казался болезненно острым. Несмотря на полуденное время – время дрессировок, на тренировочном поле не было ни одной ищейки, да и само оно было занесено сугробами. Лишь только тропа от парковки до здания центра была расчищена лопатой. Мне показалось это странным и каким–то зловещим, будто всё вокруг повымерло или заснуло вечным сном. От неприятных ощущений я нахмурилась и, засунув руки поглубже в пальто, направилась к обледеневшему зданию.
В кармане лежало заявление о разводе, заполненное министром. Дома я не решилась подписать его, не уверенная, что моё сердце хочет разорвать, державшийся на тонкой нити, брак. Ведь нить ещё была, а, как я тебе уже объясняла, лейтенант, женщина сложно сжигает мосты, если хоть один, пусть даже призрачный шанс на семейное счастье, блестит перед её глазами. И вот перед моими глазами блестел тот шанс, а на ресницах застывали слёзы. Я понимала безысходность ситуации: я всё равно не смогла бы тогда уйти от министра, ведь он держал меня на коротком поводке. Меня вместе с супругом. Сохранять наш брак не было смысла: мы потеряли бы всё, и муж винил бы меня за это всю жизнь. Тот шанс на счастье, что блестел перед глазами, был не алмазом, а обычной стекляшкой, сверкавшей на свету. И всё же он был...
«И как мне показать ему бумагу и что сказать?», – я запрокинула голову, взглянуть на окно своего супруга, но в нём было темно. Зато под ним у стенки центра курил сигарету старший кинолог. Я взглянула на наручные часы и добродушно усмехнулась: «Ровно 11:45! Он постоянен в своей привычке выходить на перекур перед полуднем!».
– О, да! – прервал я бывшую начальницу и рассмеялся, вспомнив свою работу в центре кинологии. – Благодаря этой привычке, нам удалось спасти Вас от краха!
– Так ты, хитрец, понял, о ком идёт речь? – игриво подмигнула мне она.
– Лишь по его повадке курить в это время, и возрасту, схожему с Вашим.
– Спасибо тебе, дорогой, что напомнил, сколько мне лет! – колко подметила мою оплошность майор.
– Вы отлично сохранились! – решил я исправить ситуацию.
– Лейтенант, я не мумия, чтобы «сохраняться»! Женщине обычно говорят, что она «выглядит моложе своих лет» или «прекрасно выглядит!». Учить тебя и учить! – засмеялась бывшая начальница.
– Простите, но я не считаю, что Вам много лет!
– Нет? – расхохоталась она пуще прежнего. – Ты правильно делаешь! Я всё ещё не старушка и пока далека от неё.
Я ужасно покраснел от её безудержного смеха над тем, что я взболтнул какую–то нелепость и мне показалось, что под кожей на лице разлился кипяток: