– Я не хочу слушать, синьор акционер, – резко сказала я, останавливаясь и разворачиваясь к нему. – Это мне поручено руководить спецоперацией, и я сама принимаю решения.
– Но что натолкнуло Вас на мысль о смене псов? – нахмурился иностранец. – Вчера Вы были согласны со мной!
– Я женщина, а мы – ветреные, капризные и непредсказуемые. Такой ответ Вас устроит?
– Нет, не устроит!
– Что же, тогда простите – другого у меня нет, – я снова двинулась к фургону.
– Вам что–то нашептали обо мне? – догонял он меня быстрым шагом.
– А было что нашёптывать?
– Синьора, – он снова схватил меня за руку.
– Оставьте меня. Ребята ждут.
– И я буду ждать Вас у лайнера!
Ничего не ответив, я дошла до фургона. Сдвижная дверь со скрипом приоткрылась, и я увидела транспорт изнутри. Вместо обычных парных сидений вдоль стен шли жёсткие скамьи, обтянутые серой кожзаменительской тканью, а между ними крепился откидной металлический стол. Кинолог, искусствовед и ещё один оперативник потеснились, уступая мне с собаками место, но никто из них не отдал честь, как полагалось по уставу. Обстановка была накалённой, и я ощущала всеми фибрами души, что парни недовольны тем, что я должна была ими командовать. Я опустилась на сидение и, задвигая дверь, проводила глазами иностранца, стоявшего у стоянки и сердито глядящего мне вслед. Фургон тронулся, взяв курс на порт, и моё сердце заколотилось в груди.
Мы подъехали к южному причалу. Двигатель заглох, и внутри стал слышен рокот порта: сигналы, гул двигателей, перекрики рабочих. На линии посадки стояло два судна. Одно было тёмным, усталым паромом с облезлой краской на бортах и сеткой трещин у ватерлинии. Рабочая лошадка, предназначенная для международных гражданских рейсов. Рядом – лайнер – высокий, белоснежный, с аккуратными линиями корпуса и тёмными иллюминаторами в ровных рядах по палубам. Своего рода отель на воде – неспешный, дорогой, для тех, кто привык к комфорту. Перепутать эти два судна было бы сложно.
Я посмотрела на часы – всё шло по графику.
– Объект на месте, – сказала я, открывая свою папку с материалами дела.
– Мы это заметили, – небрежно бросил молодой оперативник, до этого ведший фургон, а ныне перешедший в салон и откинувший стол для схемы лайнера. Она была размечена по палубам: маршруты персонала, служебные и пассажирские входы, грузовые отсеки, машинное отделение. Каждый из нас знал этот чертёж уже наизусть, но ритуал повторения был важен.
– Мы обступим корабль полукольцом, – начал аналитик.
– Да, но заходим с боковых трапов синхронно, – напомнила я. – Как только окажемся на борту – перекрываем служебные коридоры, предоставляя удостоверения охране, таможне и экипажу. Без суеты, чтобы...
– Сразу же ставим глушилки, – перебил меня оперативник постарше.
– Глушилки? – переспросила я, впервые лично участвующая в спецоперации.
– Блокираторы связи, – пояснил аналитик, надменно усмехаясь моей неосведомлённости.
– Ладно, – проигнорировала я его наглую улыбку. – Аналитик и оперативники общего назначения охраняют выходы и контролируют персонал лайнера, а мы с кинологом и искусствоведом спускаемся в багажные отсеки и начинаем поиск гобелена.
Мне никто не ответил, а молодой оперативник, проверявший рацию, сказал:
– Частоты готовы. Подключены к закрытому диапазону. Шифрование в норме.
– Глушилки настроены, – добавил второй. – Радиус – двадцать метров. Как только включим – отрежем связь на всём нижнем ярусе.
– Вы взяли всё необходимое, чтобы на месте подтвердить оригинал гобелена? – спросила я искусствоведа, проверявшего свой чемоданчик с лупами, ультрафиолетовой лампой, кисточками и тест–полосками.
– Я, по–Вашему, новичок, не знающий своих задач?
– По ориентировке – наш гобелен принадлежит к восемнадцатому веку. Это известное тканевое произведение с мифологической сценой, – положила я фото полотна на стол.