– Тут нет ничего про искусство. Всё значится как «личное имущество», «спортивный инвентарь», «техника» или «архивная документация».
Я вздохнула почти с истеричным надрывом, предчувствуя крах, ведь времени оставалось всё меньше, а мы не нашли ничего, говорящего о контрабанде на лайнере.
Спаниель внезапно залаял у металлического ящика, похожего по размеру на гобелен, и я бросилась к нему, обретя последнюю надежду. Глянув на маркировку, я прочитала название японской корпорации по изготовлению техники.
– Это может быть нашим грузом? – спросила я искусствоведа.
Он подошёл и встряхнул контейнер.
– Слишком тяжёлый для предмета искусства, ещё и грохот железных деталей слышен. Скорее всего, там что-то сборное, обёрнутое в какую-то ткань, напомнившую спаниелю запаховый образец. Сомневаюсь, что гобелен поместили бы в груду металла. Попортился бы… Это япошки из своего филиала везут повреждённую технику на ремонт.
В который раз оглянувшись на добермана, я увидела его сидящим у стены, страдающим от качки, хотя опыт работы на море у него уже был. «Закон подлости, работающий на моё счастье», – с сарказмом подытожила я вслух.
– Дело не в собаках, лейтенант, – утешил меня кинолог. – Они исполнили свой долг настолько, насколько могли. На судне нет гобелена – вот в чём загвоздка.
Я понимала, что мужчина был прав, и безуспешную спецоперацию пора было закончить, но мне казалось, что я сделала недостаточно, что в эти считанные минуты ещё могла предпринять нечто важное, что упустила, и оно могло бы привести к прорыву. Но я не знала что, и мне было стыдно перед командой за эту слабость. Взволнованная и огорчённая, я едва сдерживала слёзы.
Внезапно на поясе хрипнула рация, и я взяла её в руки.
– Нашли, – прозвучал голос старшего оперативника. – Мы нашли гобелен. Приём!
– Боже! Где? Как вы это сделали? – от неверия в счастье я слегка прослезилась, но тут же смахнула влагу с лица, скрывая эмоции от ребят.
– Мы вошли в каюту министра культуры, она в носовой части, пятый номер справа. Под кроватью лежал деревянный ящик, метр на полтора. Точно такой же, как и на фото. К нему накладная «репродукция современной картины». Ждём вас с искусствоведом для дальнейших действий.
– Но это… нарушение! Мы работаем только с грузовыми отсеками, на обыск которых у нас есть разрешение. Обследование кают должностных лиц без санкции запрещено! Вы должны были согласовать это со мной! – надломленная эмоциями и переживаниями, я уже запуталась, чему радоваться, а за что переживать. К тому же за такую самовольность, не прописанную в протоколе, мне, как руководителю, могло серьёзно влететь.
– Вы недовольны, что мы груз нашли?
– Я дала распоряжение следить за экипажем и купировать связь.
– Всё отбой, – оборвал меня мужчина, отключив рацию.
– Скотина, – не сдержалась я, уставшая от придирок и неподчинения опергруппы. – Поднимаемся, полотно нашлось!
Кинолог без вопросов отозвал собак, а искусствовед молча захлопнул папку с накладными и на ходу перекинул ремень чемоданчика через плечо.
Лайнер сильно раскачивался, и под ногами всё дрожало и плыло. Доберман был не в силах продолжать работу, да и услуги ищеек уже были не нужны, поэтому кинолог вывел обеих собак на сушу, а мы с экспертом по искусству продолжили путь в носовую часть судна.
Каюта министра культуры оказалась просторной: мягкие стены, большой иллюминатор, письменный стол, кофейный сервиз. Посередине лежал тот самый ящик – неопечатанный, без пломбы, массивный и тщательно сколоченный. Над ним склонился молодой оперативник и аналитик ФСБ.
– Где сам министр культуры? – спросила я.
– Коллега пошёл за ним в бар.
– Какой бар? Судно даже не вышло из порта.
– Привычки богатеев. Они задержки плохо переносят, – пожал он плечами, не глядя на меня.
– Ладно, проверим содержимое. Перчатки наденьте, – сказала я искусствоведу.
– Без ваших указаний я бы не справился, – с вызовом ответил он.
– Без комментариев. Работайте, – не отпускала меня накипевшая на команду злость.