Он картинно оглядел судью и гособвинителя, а потом понизил голос до заговорщицкого шепота:
– А может быть... всё гораздо проще? Может быть, эти фотоснимки – не разоблачение, а доказательства её собственного участия в преступной схеме? Ведь кто фотографирует, тот присутствует. А кто присутствует, тот замешан. Интересным мне кажется то, что фотографии картин попали следствию уже тогда, когда лейтенант рассталась с министром МВД и покинула его квартиру, на которой до этого свободно орудовала фотоаппаратом.
Адвокат взял пафосную паузу, а затем ткнул пальцем в воздух.
– На основании вышеизложенного я заявляю ходатайство: пересмотреть статус этой гражданки и признать её не свидетелем, а соучастницей международной контрабандной схемы. Совершено преступление века, а она с объективом в руках прямо посреди него! Чудеса, да и только!
В зале прошёл напряжённый шёпот, а судья взглянул на меня.
– Что Вы на это скажете?
– Я понимаю, насколько серьёзные обвинения прозвучали в мой адрес, и обязана дать разъяснение. Фотографии действительно были сделаны мною несколько лет назад на чердаке министра МВД, с которым я на тот момент состояла в отношениях. Заподозрив, что столкнулась с чем–то нелегальным, но неуверенная в этом, я решила собрать побольше материалов и изучить их, прежде чем обращаться в полицию и обвинять своего сожителя в преступлении. Однако чиновник похитил мои фотоснимки, оставив без доказательств. Позже, они вернулись ко мне через мужа, заставившего министра МВД отдать мне всё то, что было отобрано. Думаю, что найти тому подтверждение труда не составит, – намекнула я на дело, возбуждённое против супруга, в котором звучал перечень предметов, изъятых министром из банковской ячейки под нажимом подполковника. – Получив фотографии назад и узнав о вещдоках, собранных моей бывшей начальницей – инструктором–кинологом таможенной службы, я обратилась к офицеру ФСБ, – воспользовалась я предложением силовика приврать о длительности нашего сотрудничества.
– Вы это подтверждаете? – спросил судья у ФСБшника.
– Так точно! Подтверждаю. Именно с этих улик началось засекреченное расследование, которое я инициировал.
– В таком случае обвинение против свидетеля необоснованно и не подлежит дальнейшему обсуждению, – судья поставил точку в этой истории, и я незаметно выдохнула.
– Итак, – продолжил гособвинитель. – Министр МВД – организатор торговли искусством. Руководил всем процессом от «А» до «Я»: выбирал экспонаты на ввоз и вывоз, координировал перевозки, обеспечивал прикрытие, фальсифицировал документы, устранял свидетелей. Всё это он проделывал руками других участников преступной группировки. Так что Вы скажете в свою защиту, господин госслужащий?
– Ваша честь и уважаемые присутствующие в зале, – переключился чиновник на интеллигентный лад, – я вовсе не отрицаю того факта, что переправлял картины за границу и привозил их оттуда для личного пользования. Мне, как и руководству музея искусств, прекрасно известно, что многим шедеврам прошлых веков безопаснее в частных коллекциях, чем на стенах музея. Я и министр культуры всегда считали кощунственным выставлять такие ценности на обзор обычных зевак. Картины могут украсть, попортить, облить кислотой – вспомните случаи в мировой практике, когда шедевры были уничтожены. В частных домах произведения искусства получают то, чего им не даёт государственная витрина: климат–контроль, сохранность, отсутствие толпы, способной вызвать микропылевое разрушение лака. Разве мои действия несправедливы? Разве я не спаситель прекрасных работ великих художников?
– Да что ты врёшь? – внезапно прервала министра его бывшая жена и, встав, фыркнула в его сторону. – Организатор он! Как же?! Мой бывший супруг – полный ноль в предметах искусства. Это я – несостоявшийся художник–реставратор… я натолкнула мужа на мысль о спасении шедевров!