В зале раздался гул недовольства.
– Как же было не стыдно использовать фонд для прикрытия преступной схемы?! – не выдержала я. – Этот фонд уже эксплуатировали для принятия взяток. Я же доверила его тебе, а вы превратили его в машину по отмыванию денег, в то время как честные люди перечисляли туда свои копейки, надеясь, что они спасут жизни онкобольных!
– Я не трогал пожертвования простых людей, милая Принцесса! – ласково ответил подстреленный мною министр, всё больше пугая меня своим переключением между зверем и человеком. – Все эти суммы шли в больницу, по назначению. Я пользовался только тем, что переводили заграничные партнёры за проданные картины. А ты, между прочим, просила меня взять фонд под крыло добровольно.
– Я доверила его не преступнику, а человеку, в чью честность тогда ещё верила.
Судья поднял руку, восстанавливая порядок в зале:
– Прошу прекратить обмен репликами. Заседание продолжается.
Затем допросили остальных фигурантов дела. Подполковник таможенной службы признал, что неоднократно подписывал фальсифицированные накладные, пропуская грузы с музейными экспонатами, проходившими под другими наименованиями.
– Я знал, что там были картины, но меня уверяли, что всё это было во благо сохранности наследия, – фальшивил он.
– Вы получали долю, офицер! Десять процентов за каждый экспонат. Ваши поступки не были благородными, а меркантильными – да, – резко прервал его обвинитель.
Министр культуры вёл себя холодно и отстранённо:
«Я поддержал идею сохранения искусства в частных руках. Да, возможно, нарушил несколько процедур. Но мои мотивы были эстетические, а не коммерческие».
Круизный повар нехотя признался в перевозке картин, а его сеть ресторанов, оформленная на родственника, как выяснилось, иногда использовалась как площадка для подпольных выставок местного масштаба. Именно на одной из таких выставок я когда–то и увидела его впервые.
Музейный реставратор признался, что давно подозревал нелегальную торговлю: оригиналы, отправленные якобы на реставрацию, никогда не попадали к нему в руки. Зато спустя какое–то время на стенах музея появлялись реплики, заменявшие утраченные полотна.
Директор музея не стал отрицать, что был в курсе происходящего. Он не хотел терять свою должность и процент за молчание, который ему исправно капал от министров. «Всё было хорошо, но я понимал, что рано или поздно за всё придётся платить», – признался он, глядя в пол.
Его заместительница спокойно подтвердила своё участие в подделке документов.
– Я просто выполняла работу. Система была выстроена сверху, а я была в ней винтиком. Министры МВД и культуры хотели заменить оригиналы — пожалуйста, я их и заменяла: документально, грамотно, по инструкции.
– Но Вы брали взятку за свои махинации, – настаивал гособвинитель.
– Музей – это вам не министерство! У нас зарплаты – кот наплакал. А так хотя бы сбережения скопила.
Она пожала плечами, и судья разрешил ей сесть.
– И последнее, – громко заявил обвинитель, – министр МВД не только руководил нелегальным бизнесом, но и, пытаясь спасти собственную шкуру, «убирал» невиновных людей. Именно по его инициативе были арестованы двое гражданских грузчиков и инструктор–кинолог из таможенного управления.
Последнюю обвинили в утечке служебной информации, срыве спецоперации и упущении подозреваемого по делу о контрабанде. В результате она была сослана на химическое производство, что нанесло непоправимый ущерб её здоровью. Позднее лейтенант МВД обнаружила улики, добытые инструктором–кинологом во время той, якобы проваленной операции. Эти материалы легли в основу расследования ФСБ, которое и вывело следствие на всю преступную группировку. Это доказывает, что инструктор–кинолог была осуждена не за проступок, а как следователь, близко подошедший к правде, от которого министр захотел избавиться.
То же касается и двух грузчиков. Их обвинили в краже обычной картины, заказанной на доставку чиновником, и отправили в колонию, где оба погибли при подозрительных обстоятельствах: один – от внезапной пневмонии, другой – от заражения крови. Свидетели, как Вы понимаете, были уничтожены.