– Как же он будет работать с людьми при таком настрое?
– С поддержкой. Планёр, напоминания, помощник рядом. Никакой гонки, только чёткий ритм, стабильность, расписание. Не перегружайте его – тогда он справится.
Был ещё вопрос, который мучил меня, и я замялась, но всё-таки задала его врачу:
– А как у подполковника… как у него с потенцией?
Доктор не удивилась. Лишь чуть потянула уголки губ – не в насмешке, скорее с сочувствием.
– У него могут быть затруднения с эрекцией. Во–первых, из–за нарушения кровотока. Во–вторых, из–за стресса, тревожности, депрессии. Даже если физиологически он способен, психологически – может не испытывать желания или уверенности в себе. Попробуйте, показать, что он ценен Вам как любовник. При необходимости Вы можете проконсультироваться с урологом и психотерапевтом.
– Я… я хочу ребёнка. Ещё до инсульта у него было варикоцеле. Но мы смогли однажды зачать, только случился выкидыш… Я не теряю надежду…, – разоткровенничалась я.
– В таком случае, поторопитесь. Сосудистая деменция необратима, с годами она будет усугубляться, даже при лечении. Хотите ребёнка – не ждите. И ещё… я понимаю, что Вам непросто. С такими офицерами важно одно: дать им чувство, что они всё ещё на службе, всё ещё в строю, что они значимы. Мы это учли, а потому и разрешили продолжить работу. Но постарайтесь и дома, и в центре кинологии огородить его от стресса и нагрузок.
Я вышла из кабинета с камнем на сердце. Подполковник всегда был для меня воплощением силы и крепости – и было больно осознавать, что теперь он ослаб, стал уязвим, подвержен стрессам и переутомлению. Ещё больнее было признать, что его поведение стало менее контролируемым, а меня впереди ждали вспышки гнева, обиды, провалы в памяти и чувство собственной неполноценности с его стороны. Я поняла главное: он уже никогда не будет прежним – подполковник заболел и слегка постарел.
На службе ему позволили остаться только для того, чтобы он чувствовал себя нужным – чтобы не сгорел от пустоты и не сошёл с ума от чувства бесполезности. Это решение было скорее психологической подушкой, чем признанием его профессиональной полноценности.
Но проблема заключалась в другом: административная роль означала, что рядом с ним должен был быть помощник – человек, берущий на себя практику, оперативные вопросы, урегулирование конфликтов. А мой муж вряд ли бы согласился на это. Его упрямство и потребность в контроле исключали поддержку и помощь, даже мою. Он стал бы настаивать, что может сам руководить – и брендом, и государственным направлением. А на деле... не справился бы ни с тем, ни с другим.
Вечером муж был в приподнятом настроении – уверенный, что сможет вернуться к работе в центре и продолжить состоять в запасе при своём ведомстве.
– Я уже отправил заключение военной медкомиссии в МВД, – радостно сообщил он, когда я поставила перед ним ужин.
– Когда ты успел, дорогой? – удивилась я, присаживаясь напротив.
– Сразу после тестов. В госпитальном секретариате есть телефон и факс, администратор помогла всё отправить.
– А на чьё имя ты отправил бумаги? На куратора кинологического центра?
– Нет, новому министру. Куратор отвечает только за моё право управлять центром, а вопрос возвращения в резерв, продления стажа и восстановления льгот – это уже дело министерского уровня.
– А кто у нас теперь министр? – спросила я с интересом.
– Так этот… Тот самый офицер ФСБ, который тебе помогал в расследовании. Это он тебя завтра в звании повысит.
– Прекрасные новости, что теперь министр – силовик! – не сдержала я улыбки.
– Да какая разница! Они все одинаковые – говнюки.
– Согласна, – кивнула я, хотя внутри у меня всё потеплело. ФСБшнику я доверяла больше, чем человеку неизвестному, который мог бы возглавить Министерство внутренних дел. К тому же, я была рада, что силовик наконец–то занял пост своей мечты. Мне это показалось справедливым.
К ночи я была настроена решительно. Я хотела близости с мужем и надеялась, что у нас получится зачать. Заранее отправившись в душ, я рассчитывала вернуться в спальню ещё до того, как он отвернётся к стене и погрузится в сон.