– Иностранный акционер – умный мужчина. Предприниматель и стратег. Он всё продумает. Я верю в него!
– В него! А ему? Кто он такой? Как много ты о нём знаешь?
Я опустила голову, понимая, что она была права: я правда ничего об итальянце толком не знала. Я воспринимала его таким, каким он был в нашей стране, в нашем центре и рядом со мной.
– Для чего тебе это аджилити, милая? Ради мечты? Или чтобы обмануть себя: мол, поживу пока с мужем, потерплю, накоплю состояние с акционером, а потом, глядишь, и решусь всё бросить?
– Наверное, и ради того, и ради другого. Муж решил, что я обязана покрывать половину семейных расходов и отчитываться о личных тратах. Делать этого я не собираюсь. Но деньги, особенно «чёрные», мне бы не помешали.
– Одновременно ради всего не бывает. Либо ты честна с собой, либо нет. Определись, чего ты действительно хочешь и где границы твоей совести. Только тогда что–то получится.
– Я уверена в том, что хочу уйти от мужа, но, Вы правы, меня удерживает совесть. Я тревожусь о том, что вернусь к нему, беспокоясь, что он остался один наедине с болезнью. Наверняка, так и будет. Я ведь всегда возвращаюсь к нему. Даже сама не знаю, по какой причине.
– Монахи называют это «незавершённым опытом». Если тебя всё ещё тянет туда, где было больно, значит, урок не пройден. Сознание не увидело боли достаточно ясно для того, чтобы уйти навсегда. Но однажды это случится, и главное – чтобы не было поздно. Так было у меня. Помнишь, я говорила про первого мужа? Он был домашним тираном: внушал мне вину, лишал самооценки, хотел всё контролировать. Я осознала, что он калечил меня, когда уже не могла иметь детей. А потому и со вторым супругом вскоре рассталась – он мечтал о наследниках. Поэтому я повторюсь: разберись в себе поскорее. Посмотри в лицо своим страхам и боли. Если тебе и вправду хочется ввязаться в аджилити – делай это осознанно. Не ради самообмана, а ради цели. А если хочешь остаться с полковником – не влезай в авантюру! И ещё: согласись делить расходы пополам. Муж будет думать, что ты под контролем, а ты – получишь право голоса в доме, за который платишь.
Я поблагодарила бывшую начальницу за её материнские слова.
Лёжа на диване, я долго перебирала в мыслях свои отношения с мужем – всё, что между нами было за все эти годы. Вспоминала, анализировала, переживала заново, думала о его болезни, смотрела совести в глаза и слушала сердце. В конце концов, я ясно поняла: мне точно всё равно, что станет с центром, и я была готова изменить свою судьбу, а не нести крест в виде вспыльчивого, агрессивного супруга. Не потому, что он был болен, – вовсе нет. А потому, что не умел быть благодарным и никогда меня не ценил. Я до конца своей жизни могла бы заботиться о нём, вот только он бы отвечал на это хамством. Лучше было бы нанять сиделку, когда здоровье мужа окончательно бы подвело, обеспечить уход, не бросить его и не вычеркнуть из жизни. На такой компромисс моя совесть была согласна. И вот я выбрала – себя, и пришла к выводу, что главным для меня стало аджилити. Было очень желательно, чтобы оно проводилось в нашем учреждении, а для этого я должна была оставаться начальницей и владелицей контрольного пакета – имея полный контроль над центром. Мне нужен был доход – нелегальный и рискованный, но скрытый от мужа, которому я была согласна отдавать хоть всё из официальной зарплаты ради мечты о ферме где–то заграницей, и ради покоя. И, несмотря на то, что апатия и боль от рухнувших отношений ничуть не покинули меня, на душе стало спокойнее, ведь теперь я знала, чего хотела, а на что было плевать.
Последующие дни не принесли ничего нового, кроме того, что я стала более мрачной и замкнутой, погружённой во внутренний мир и равнодушной ко всему внешнему.
Через неделю в мой кабинет ворвался итальянский акционер.
– Что случилось, синьор? Ваш стук в дверь был почти неслышан, – сухо заметила я, намекая на его бурный и не слишком деликатный вход.
– Простите, у меня новости, – сказал он, бросив папку с бумагами на стол. – Я обзвонил всех клиентов, которые некогда дрессировали у нас своих служебных псов, но прекратили по разным причинам. Большинство из них отказались от сотрудничества из–за отсутствия прозрачности. Владельцы не могли присутствовать на тренировках, а потому не понимали, как и чему учат их собак.