– Так покажите супругу этот отчёт. Он увидит, что направление даёт прибыль – с чего бы его закрывать? Это не в интересах государства и вредничать своему же учреждению – бессмысленно.
– Я... не уверена, что он так рассудит. Полковник до сих пор не выразил своего мнения насчёт новой программы. Ни поддержки, ни критики. Только однажды, вскользь на собрании, обмолвился, что считает направление неперспективным и давно хотел бы его ликвидировать.
– Понятно. Вы боитесь, что он решит аннулировать направление именно сейчас – когда началась платная программа и клиенты вложились, поверив Вам. А Вы окажетесь в их глазах недальновидной, как минимум, если по его приказу, внезапно оборвёте услугу. Придётся компенсировать, объяснять, оправдываться...
– Да, это часть ущерба, который он может нанести как центру, так и моей репутации руководителя.
– А что же основное?
Я помолчала, а потом резко выдала:
– Муж хочет вернуть контрольный пакет акций. Когда он был посажен в СИЗО, его бывшая жена, на тот момент ещё акционер, пыталась перехватить управление над центром, лишив его акций. Чтобы предотвратить это, супруг переписал активы на меня. Сейчас, когда ему, как он считает, полегчало – он хочет их обратно.
– А при чём тут направление?
– Если бы он попытался закрыть его до получения отчёта о прибыли, это был бы прямой конфликт интересов, и я смогла бы попросить Вас не разрешать ему обладать активами. Ведь такое вмешательство исходило бы не из профессиональных соображений, а из личной мести. А с акциями он сможет диктовать условия в центре, даже не занимая официальную должность.
– Почему не скажете прямо, что не хотите отдавать акции?
– Потому что Вы не знаете моего мужа. Отказать ему – значит развязать войну. Я ищу способ сделать это обоснованно, а не просто устным отказом.
Министр откинулся на спинку кресла и долго молчал, а потом поднял телефонную трубку.
– Вы хотите узнать, подавал ли он заявление об изменении регламента? Сейчас проверим.
Дождавшись ответа из департамента кинологии при МВД, ФСБшник качнул головой.
– Нет. Изменений не поступало. Пока что, но задержки случаются.
Я опустила глаза, ощущая печаль и разочарование, ведь я так надеялась, что муж попытается ликвидировать эту услугу.
– Скажите… Ведь обладание активами фактически приравнивается к участию в оперативной деятельности учреждения. А если состояние здоровья полковника не позволяет ему выполнять такие функции? Может, логичным будет временно ограничить его доступ к активам?
– Но у Вас в центре есть привилегированные и обыкновенные акции, не так ли? В оперативной работе участвуют только те, кто владеет привилегированными. Остальные просто получают дивиденды.
– Да, но 53% – это контрольный пакет. Он даёт возможность выносить решения, ставить вопросы на голосование, влиять на политику. Это – власть. Даже без должности. А зная мужа, уверена, что он будет влезать в наши дела каждый день. Вмешиваться, давить.
– Капитан, – поднялся силовик из–за стола. – Я уже говорил Вашему супругу, скажу и вам. Я военный. Я принимаю решения на основе фактов. Не слухов, не опасений, не семейных конфликтов. Если мне будет представлено доказательство, что полковник недееспособен, что он вредит центру – я вмешаюсь. Лишу его акций. Отправлю на пенсию. Воспрепятствую изменению регламента. Но до тех пор, пока у меня не будет документов, подтверждающих его махинации, поздравлять с праздниками Вы можете меня открыткой, переданной через секретаря.
– Так точно, – отдала я честь, поняв, что ФСБшник рассердился на негласную просьбу и поставил точку в нашем разговоре.
Мне больше ничего не оставалось, как ждать, когда полковник пройдёт медкомиссию и потребует акции обратно. Надежды на то, что он закроет направление, почти не оставалось. С каждым днём ожидание становилось всё тяжелее. Время будто замедлило ход, оно липло к рукам и растягивалось, как жвачка. Я пыталась держаться, занимала себя делами, но раздражение от бессилия росло.
В последний день медицинской комиссии мужа, я старалась вести себя спокойно, как будто это был самый обычный рабочий вторник. Ни одна эмоция не выдала, что внутри у меня всё сжималось от тревожного ожидания. Он ушёл с утра, даже не сказав, когда вернётся, и всё рабочее время, я думала о вечере, не зная, чего бояться больше – плохих новостей о его здоровье или хороших, которые станут плохими для меня.