– Когда тебя не было по причине... болезни, – скрыла я его пребывание в СИЗО, – я и сеньор итальянец заключили траст, по которому он является формальным обладателем акций, а я – фактическим.
Полковник злобно задышал, стиснув челюсти и сжав кулаки.
– Я ничего не понял, – встрял прихвостень адмиральской дочери. – Мы что, не будем насильственно выкупать долю чужестранца?
Юрист поправил галстук и продолжил:
– Нет, господин акционер, никакой сделки не состоится. Юридически 25% акций из блокирующего пакета принадлежат руководительнице.
– А остальные 18?
– Вы не поняли. Все действия итальянца, расценённые как вмешательство, в действительности производились по воле доверительного управляющего – начальницы центра. Следовательно, трактовать их как самовольные действия иностранного акционера невозможно.
– Вот–те на! – недовольно пробурчал стукач.
– Принудительный выкуп невозможен. Право голоса, управления и принятия решений закреплено за начальницей, и она имеет право делегировать задачи акционеру, потому что траст легален, – подвёл итог нотариус.
Я заметила, как кто–то на другом конце стола тихо выдохнул, а кто–то отвёл взгляд. Несколько сотрудников переглянулись. Я же сидела красная, как помидор: от напряжения, от неприятного страха перед полковником, от сдерживания счастья победы. Напротив меня сидел итальянец, и на его губах сияла едва заметная улыбка.
Полковник не двигался. Он медленно закрыл папку с бумагами и направился к выходу из кабинета, не сказав ни слова, но взглянув на меня напоследок. Его лицо было каменным, но я… я знала это лицо слишком хорошо. И эти хищные глаза я знала тоже. Всё говорило о том, что он чувствовал себя униженным мной: я скрыла от него такую важную деталь, и он оказался выставлен дураком перед комиссией, акционерами и сотрудниками. Он бы мне этого не простил. Но другого выхода у меня не было. Если бы муж заранее сообщил о своём обвинении, возможно, я бы его предупредила. Но он выбрал удар в спину – и сам же оказался побеждён. Супруг хотел дискредитировать меня и итальянца, но сам попал в ловушку, которую расставил. Шах и мат. И винить в этом он мог лишь себя, но было куда удобнее обвинить во всём одну меня.
Комиссия, сотрудники и акционеры стали собираться, чтобы покинуть зал.
– Я попрошу всех задержаться ещё ненадолго, – остановил их юрист.
Все снова сели на свои места.
– Так как сегодня с нами комиссия из МВД, я хотел бы воспользоваться случаем и выдвинуть обвинение акционеру, анонимно подавшему жалобу на итальянца и начальницу. Он лично признался в доносе и в том, что сделал это из собственной выгоды, желая заполучить контрольный пакет, а также из личной неприязни к руководству – что не имеет ничего общего с целями центра. Конфликт интересов налицо, и в этом уважаемая комиссия может убедиться, просмотрев запись с видеокамеры, сделанной в этом помещении. Её предоставит наш техник. Регламент допускает принудительный выкуп акций в случае попытки саботажа из–за конфликта интересов.
– Да вы с ума тут все посходили! – возмутился предатель. – Я не потерплю такого в свой адрес!
– Вы нарушили правила, господин! А справедливость важнее всего, – не скрывая довольной ухмылки, сказала я ему в лицо.
Мужчины из МВД кивнули в согласие и, оформив заявление, пообещали рассмотреть его в ближайшее время, как только видео–доказательства попадут к ним на стол.
По возвращении домой я ступила в полумрак квартиры. Супруг сидел в гостиной в своём любимом кресле, повернутом к окну. Свет был погашен, а вместо телевизора он смотрел в зимнюю мглу – на снег, что кружил в метели. У его ног стояли бутылка коньяка, стакан и пепельница с пачкой сигарет.
– Что ты творишь? Тебе нельзя ни пить, ни курить, – с порога воскликнула я, глубоко возмущённая увиденным, и, подойдя ближе, схватила с пола бутылку и сигареты. Муж вдруг резко взял меня за запястье, его ноздри раздулись, а глаза сверкнули яростью.
– Сто раз просил не трогать! Никогда! – сжимал он мою руку всё крепче.
– Отпусти, полковник. Кажется, я уже предупреждала: сделаешь больно – уйду!
Муж замахнулся на меня второй рукой, но я не отступила. Напротив, я смотрела прямо в его глаза, несмотря на давящую боль в запястье и бешено колотящееся сердце. Его нижняя челюсть дрогнула, но, не увидев во мне страха, а только решимость и волю, он ослабил хватку.