В этот момент противостояния я вдруг осознала смысл слов итальянского акционера: полковник – это просто человек. Да, властный и авторитетный, но человек, такой же, как и я – мой соперник в шахматной партии.
Всё–таки взяв бутылку с пепельницей, я вышла на кухню. Внутри бурлила жгучая злость – за происшествие в центре, за угрозу удара, за то, что он игнорирует все предписания врачей. Раздражённо открутив крышку коньяка, я вылила содержимое в раковину, а сигареты, вытащив из пачки, переломала и выбросила в мусор, так же как он когда–то мой букет.
– Ты объявила мне войну? – послышался за спиной его голос.
Промолчав, я покачала головой в знак осуждения. Мне не хотелось этих споров о том, кто прав, кто виноват, чей центр и чьи акции. Тем более с пьяным полковником.
– Если так, то скажи, когда ты начала её? Как давно мы воюем?
– Я никогда не боролась с тобой, – развернулась я лицом к супругу. – Я боролась за тебя и твой центр. Когда ты был в СИЗО, я вырвала эту долю из пасти твоей бывшей жены и позволила итальянскому акционеру купить её. Но при покупке заключила трастовый договор. Не чтобы навредить тебе, а чтобы быть уверенной, что иностранец не пойдёт против меня! Ведь став обладателем блокирующего пакета, он мог при желании начать играть в мои ворота.
Муж усмехнулся и, шатаясь, качнулся вперёд.
– Значит, ты и сама ему не доверяешь?
– Я никому не доверяю.
– Хочу забрать назад слова о том, что ты ведомая и мыслишь не своей головой. После того, что я сегодня узнал – трастовый договор… Должен признать, что ты умеешь быть дальновидной и мыслить стратегически, отбросив эмоции – редкий случай для тебя, и тем не менее такое, как выяснилось, тоже бывает.
– Рада, что ты оценил, – бросила я раздражённо, задетая его похвалой, напоминавшей критику.
– Помню, как ты пришла в больницу при СИЗО и рассказала мне, что иностранец собирался приобрести эти акции. Только ни словом о трасте не обмолвилась. Значит, уже тогда просчитала, что мне это не нужно знать. Но почему?
– Потому что ты жаден до власти и контроля. Если бы ты узнал, что юридически доля моя, стал бы водить и мной, и итальянцем, как марионетками. А я устала, понимаешь? Устала от твоих оков, угроз, команд и приказов! Я желаю сама принимать решения, не подчиняясь никому.
Проигнорировав последние слова, мой муж сказал:
– Значит, у тебя контрольный пакет акций, а поверх него ещё и блокирующий? Только оформлен он на другое лицо? Однако, милая… – он захихикал, пьяный. – Ты даже меня превзошла в теневой власти над центром! Жаль ненадолго. Ты ведь помнишь, что должна вернуть мне активы?
– А если… – я сглотнула – если я скажу, что не хочу их возвращать?
Муж кивнул, и, шатаясь, дошёл до раковины, в которой стояла пустая бутылка коньяка. Поднеся её ко рту, он втянул остаточные капли, а затем резко бросил о стену позади меня. Я вскрикнула от испуга и отпрянула. Стекло разлетелось на тысячи мелких осколков, едва не задев мои босые ноги. Ошарашенная резкой выходкой мужа и звуком битого стекла, я закрыла уши ладонями и крепко зажмурила глаза.
– У нас с тобой война, – подошёл ко мне супруг и опустил мои руки вниз. – На войне все средства хороши. Я уже говорил: отдашь мне акции – останешься начальницей. Не отдашь – я выкину тебя из центра, и, поверь, причину для этого найду.
– Тебе невыгодно, чтобы на этот пост пришёл кто–то другой. Ты стремишься вернуть контрольный пакет, который даст тебе власть над центром, но ты понимаешь, что на должность начальника ты не вернёшься, а отдавать свой трон чужаку – не хочешь. Я нужна тебе на нём в качестве куклы, с помощью которой ты сможешь удерживать позиции и руководить.
– Потрясающая проницательность! – ухмыльнулся он. – Да, именно так. Я не собираюсь уходить с поста куратора. Он даёт мне внешнюю власть, а контрольный пакет – внутреннюю. Ты нужна мне как затычка в бутылке, чтобы никто другой не сунулся в горлышко. Поэтому сегодня я не предъявил тебе официальных обвинений в халатности.
– Ты бы и не смог!
– Но мог бы попытаться.
– Я бы тоже могла обвинить тебя в клевете – подать заявление, что ты действуешь из личных интересов.