– В архивном отсеке, внизу. Там папка с исходящей корреспонденцией. Я… – она оглянулась, – попробую найти. Подождите тут, ладно? Скоро обеденный перерыв. Дождитесь его окончания в коридоре. Я выйду к Вам.
Я кивнула и, поблагодарив услужливую девушку, а после вышла за пределы приёмной и присела на деревянную скамью в коридоре. Сердце бешено заколотилось в груди, когда я начала читать медицинский вердикт:
«У пациента отмечается нарастание когнитивных затруднений, снижение адаптационных способностей и устойчивости к стрессовым факторам. Отмечены признаки утомляемости, нарушения концентрации внимания и эмоциональная лабильность. Динамика состояния требует дальнейшего наблюдения и терапии. Установлено снижение фертильности. Водить автотранспорт временно не рекомендуется. К военной службе ограниченно годен – исключительно при условии спокойного режима, без участия в оперативной деятельности и принятия ответственных решений».
Я тяжело вздохнула – муж становился менее дееспособным: раздражительным, быстро утомляемым, забывчивым. Я замечала всё это за ним, но подмечать, надеясь, что это просто обеспокоенность, и знать наверняка, читая заключение врачей – вещи разные. Обновлённый диагноз в моих руках был куда страшнее подозрений.
«А супруг–то... пришёл с фальшивой новостью об улучшении в тот вечер, сияя поддельной улыбкой, – вспоминала я. – Соврал, что идёт на поправку, и даже ребёнка предложил зачать. Видимо, его рассудок был уже не в силах принимать горькую правду, и он предпочёл мир иллюзий. Бедный, уставший, больной мужчина» – огорчённо качнула я головой.
Иронично, что эта болезнь забирала у него не просто здоровье – она отнимала суть его натуры, вычищая то, что делало его полковником: способность принимать решения, брать на себя ответственность, управлять оперативной работой и людьми.
Мне было жаль супруга – ту личность, жившую в нём, которая медленно исчезала. И я начала понимать мотивы его беспочвенного пьянства и подмены выписки: он терял себя и не мог с этим смириться. Не знаю, осознавал ли он, что, даже получив обратно контрольный пакет, уже не смог бы управлять своим учреждением как раньше. Вероятно, муж пытался убедить себя, что всё ещё на это способен. И от этой иллюзии ему становилось легче – хоть на день, хоть на вечер, хоть на одну стопку коньяка.
Через полтора часа ко мне подошла та самая девушка из регистратуры.
– Держите, – резким движением руки, с тревожной поспешностью, она вручила мне копию отосланной выписки, сложенную втройне. – Но только умоляю, ни слова никому об этом.
– Обещаю, что не проболтаюсь. Но почему Вы помогли мне?
– Я видела здесь многих офицеров: сначала здоровых и сильных: взгляд, словно сталь, осанка, как у статуи, а потом – в инвалидных колясках, с пустыми глазами. Надеюсь, что с Вашим такое не случится. Если частный врач ему может помочь, то я только рада внести свой вклад в доброе дело.
– Ясно, – я вложила в её холодную ладонь купюру. – В благодарность.
– Не нужно, – попыталась девушка вернуть мне деньги, слегка покраснев.
– Возьмите и купите себе что–нибудь приятное и полезное. В месте Вашей работы, волей–неволей, начинаешь задумываться о здоровье. И не только физическом. Душевное тут тоже под прицелом. Порадуйте себя!
– Спасибо, – тихо ответила она, почти не глядя на меня, и скрылась в коридоре регистратуры.
В машине я развернула справку. Бумага слегка потрескалась на сгибах, но текст был чётким, а внизу стояла подпись главного врача с печатью медкомиссии.
«Ограниченно годен. Исключить оперативную деятельность. Временно не допускать к управлению транспортом. Рекомендовано наблюдение по профилю».
Я держала в руках не просто справку – я держала правду. Неоспоримую, мокрую от моих слёз и заледеневших рук, – шершавую правду о том, что человек, с которым я прожила столько лет, больше не командир. И садиться за руль ему тоже было опасно, да и пить давно уже было нельзя! Поэтому, помимо собственной выгоды, я должна была ещё и позаботиться о том, чтобы с ним всё было хорошо.
Тем не менее, имея на руках необходимые бумаги, которые полковник тщательно скрывал от меня, я сделала несколько выводов. Во–первых, стало очевидно, что из военно–медицинского учреждения вышла именно оригинальная выписка. Значит, её подмена случилась уже в МВД. И была ли вообще, подмена? Я вспомнила, что подтверждение министра пришло без копии справки, что было странным, но я не зациклила на это внимание. «Неужели силовик закрыл глаза на ухудшение здоровья моего супруга и действительно разрешил ему водить автомобиль?» – мысленно вскинулась я. Мотивы мужа были понятны: он хотел продемонстрировать улучшения, показать себя прежним – деятельным и дееспособным. Но зачем в этом участвовать ФСБшнику? Из жалости? Из мужской солидарности? Это было на него совсем не похоже. Силовик – был человеком принципа, и уж точно не из тех, кто стал бы покрывать ложь ради спокойствия чьей–то души. Скорее всего, он получил уже поддельную версию справки, которую одобрил.