Но он… он ранил меня по–настоящему. Я могла простить ему стерву–юриста, преподававшую в академии, надеясь, что секс между ними был всё–таки до появления меня в его жизни. С трудом, но я закрыла глаза на Отвёртку, понимая, что во время их недоромана сидела в тюрьме. Но предательства с лейтенантшей я простить не могла, ведь это случилось после того, как я, рискуя собой, своей свободой и жизнью, вытащила его из заключения. После того, как сохранила его центр. После того, как заботилась о нём, когда он заболел деменцией. Этого я простить не могла. Это был не просто плевок в лицо, а удар в спину. Супруг не просто не оценил меня и моих усилий – он унизил меня как женщину и как человека. Да, я уже приняла решение уйти от него ради своей мечты и, хотя в глубине души ещё немного колебалась, в тот момент, в той машине, всё моё сочувствие к нему разметало метелью и припорошило снегом.
Как бы то ни было, стоял канун Рождества, и я ждала гостей тем вечером – свою бывшую начальницу и её кавалера, метролога. В доме почти ничего не было: я ведь планировала закупить продукты вместе с мужем, в очередной раз стараясь угодить ему и учесть его пожелания по поводу новогодних блюд. Однако, как показала жизнь, ему было плевать как на мои старания с угождениями, так и на наших гостей. Поэтому я отправилась в гастроном одна.
Заехала в ближайший к дому магазин – самый обычный, без деликатесов. Взяла хорошее мясо, картошку, салатный набор, батон чёрного хлеба и бутылку вина. Шампанское и торт обещала привезти начальница.
Я готовила молча, погрузившись в мысли о муже. Поставила курицу в духовку, закрутила рулет из печёнки, нарезала говяжий язык и перешла к селёдке под шубой.
«Это ж до какой степени надо быть скотиной, чтобы врать мне в глаза о походах к неврологу, а самому бегать на свидания! И каким надо быть двуличным ублюдком, чтобы лгать министру про сверхурочную занятость, а самому трахаться в служебном кабинете!», – бушевала я мысленно, пока руки делали всё отлаженно, почти механически.
«И сейф этот чёртов мне не открыл – думал, спрячет там доказательства подлога, – усмехнулась я. – Ну–ну. Всё равно я справки достала – и настоящую, и фальшивую».
Когда я нарезала лук, глаза защипало сильнее, чем обычно. Как будто жгучий запах вытащил наружу всё то, что я так старательно в себе душила. И вместе со слезой – сдержанной и случайной – прорвалась неслучайная обида. Настоящая, солёная и едкая, текущая потоками по щекам.
«В любви мне признавался… Ужин, якобы, мне готовил – свою несъедобную бурду. Входил в моё тело своим предательским членом… Какая же сволочь, – всхлипнула я, смахивая слёзы плечом, не останавливаясь, продолжая резать лук. – После медкомиссии пришёл довольный, соврал, что прошёл всё успешно, на руках меня по дому носил… А на деле – радовался, что любовница согласилась подделать справку. Ещё бы не согласилась! Он ей пообещал контрольный пакет – дивиденды, – настолько высокие, что эта инспекторша такие суммы и в руках–то никогда не держала!».
Я замерла, отбросив нож и опершись руками о столешницу. Горло сдавило.
«У меня… у своей жены… он отнимает акции и влияние над центром, чтобы отдать любовнице… Нет слов. Подонок, – прошептала я, уже вовсю рыдая. – Я его спасала, вытаскивала из тюрьмы, переживала за него, заботилась о состоянии его здоровья, врача оплачивала… А он?.. Настроение у него на людях хорошее! С работой в министерстве, по словам ФСБшника, смирился… Как же! Просто новую игрушку там нашёл!».
Я выпрямилась и заставила себя вдохнуть поглубже.
«Всё. Надо успокоиться. Из–за предателей не плачут».
Я схватила кусок мяса и с яростью принялась его отбивать – с надрывом, от души, будто это был не продукт, а вся моя накопившаяся боль и злость.
Позже, когда праздничная еда была готова, я развесила и включила гирлянды. Дом наполнился уютом, запахами праздника и звоном стеклянных подвесок… Но внутри меня было совсем не торжественно.