Мне было жалко девочку, но в то же время её обвинение задевало меня за живое. Я не крала министра, не уводила из семьи, не соблазняла и никогда не бегала за ним.
– Твои родители давно не вместе. Я пришла в его жизнь, когда их брак уже был в прошлом.
Не желая слушать моих слов, она распылялась сильнее, и голос дрожал от раздражения:
– Это так удобно, да? Ссылаться на прошлое? Ты говорила мне о любви, о половинках, предназначенных друг другу! Теперь я понимаю, что речь шла о тебе и моём папе. Так нет, он не твоя судьба! Ты – мимолётная любовница, которой далеко до мамы! – кричала девочка, уже утеряв контроль над чувствами и над собой.
Я нахмурилась и сдержанно ответила:
– Твои переживания мне понятны, но твой отец сам принимает решения. Я не заставляю его делать выбор, и не мечу на место твоей матери.
– Конечно, заставляешь! – перебила меня министрова дочь, с вызовом глядя прямо в глаза. – Ты специально подстроила пресс–конференцию, чтобы публично назвать его своим. Но папа не твой и никогда твоим не будет! Он вернётся к маме, и всё будет, как раньше! Ты – просто ошибка!
Я ощущала, как моё терпение истощается. Я понимала её боль, обиду и разбитые мечты, но дерзкие слова хлестали душу, и я мечтала, чтобы девочка ушла, пока я не взорвалась и не ляпнула чего–то лишнего.
– Ты подарила мне этот цветок в первую встречу, – вытащила она засушенную розу из кармана и бросила на пол. – Я поверила тебе тогда и думала, что мы – подруги, а ты – змея, живущая в его квартире и отравляющая жизнь нашей семье!
Атмосфера в комнате стала ещё мрачней, когда министр появился за спиной своей дочери. За громким спором было не слышно, как он вошёл. Его шаги были почти не заметны слуху, а вот присутствие – весьма ощутимо всем телом. Тяжёлый и пристальный взгляд серьёзного мужчины коснулся каждую из нас:
– Что ты тут делаешь? – спросил он дочь, голосом низким и угрожающим, но пока ещё относительно спокойным.
– Я пришла сказать всё то, что думаю об этой стерве! – выкрикнула девочка. – Она – содержанка, любовница, предательница, враг! Живёт в твоих хоромах и ездит с тобой по курортам, пока мы с мамой скучаем без тебя.
Лицо министра исказилось, как только он понял, что дочь проговорилась о квартире. Его руки медленно сжались в кулаки, а глаза наполнились гневом.
– Закрой свой рот! Такая же глупая, болтливая и наглая, как твоя мать! – «громыхнул» чиновник, и стены дома точно содрогнулись от этого властного звука. Обычно сдержанный, интеллигентный и спокойный на людях, он ранее не поднимал при мне голос, тем более, на свою дочь. Я слышала его придирки к ней, но срывов никогда не наблюдала.
Девочка побледнела и вздрогнула, а после выбежала из квартиры, со злобой хлопнув дверью. Этим самым она поставила точку в отчаянной попытке доказать свою правоту и право на голос.
Министр подошёл ко мне, и, не заметив на полу гербарий, растоптал его, как, возможно, и сердце своего ребёнка. Я ощущала холод, бежавший по спине, и очень боялась взглянуть в его чёрные, полные гнева, глаза.
«Дочка неверно высказалась о квартире, – сказал он хрипло и жёстко, приподняв моё лицо за подбородок. – Дом был моим, но я продал его новым владельцам».
В этот момент мне хотелось только одного – успокоить его, погасив вспышку гнева. Я осторожно положила руки на плечи министра, пытаясь убедить его в той вере, которая давно не проживала у меня в душе:
«Я доверяю тебе, дорогой, – прошептала я, глядя ему в глаза, – Слышишь? Я тебе верю».
Тьма во взгляде чиновника стала рассеиваться. Он ласково поцеловал меня и заключил в свои объятия.
«Твоя дочка – подросток, и действует на эмоциях. Не злись на неё, – тихо, но уверенно добавила я. – Неужели ты думал, я поверю в то, что говорит мне юная девчонка? Я верю только тебе, дорогой. А теперь ступай к ней и успокой. Исполни мой приказ!
Министр отпустил меня, и снова облачившись в маску доброты и тихого спокойствия, не торопясь ушёл, оставив в комнате тяжёлый след высокой напряжённости.
Глава 2. В объективе камер
На следующий день в газетах и новостных телепрограммах появились громкие репортажи, описывающие благородные поступки министра. В каждом заголовке, да и с экранов телевизоров, звучали слова о том, как он взял под свой контроль благотворительный фонд для онкологических больных и о его щедром личном взносе, «ради помощи народу». Роль майора, напротив, свелась к скупым упоминаниям о «сложной семейной истории», в которой он, сын преступницы, был вынужден открыть правду суду, ведь адвокат министра выяснил о записке свекрови и настоял на её огласке перед жрецом правосудия. К тому же, повсюду говорилось о том, что супруг не давал мне развод из жалкой попытки вернуть себе то, что потерял из–за отсутствия смелости в противостоянии властной матери. Единственное, что было донесено до публики верно, так это грешки судьи, майора-юриста, начальника колонии, Пехотинца и покойной свекрови.