– Отвёртка, откуда у тебя это колье? – требовательным голосом выспрашивала я.
Только она хотела что–то ответить, как в дверь настойчиво постучали, и мы обе, соревнуясь за статус хозяйки в доме, бросились открывать.
– Генеральная прокуратура, – протянул мне удостоверение один из трёх мужчин, стоявших на пороге квартиры.
– Чем могу быть полезна вам? – спокойно спросила я, хотя сердце дико забилось в груди при виде людей сурового прокурора.
– Нам приказано доставить Вас на допрос!
– Сейчас, пальто накину, – ответила я, предполагая, что меня вызывают в качестве свидетеля.
– Вы тоже поедете! – бросил он Отвёртке, стоявшей за моей спиной.
– Мне нужно кое–что сделать для начала. Я только из душа. Я подъеду сама!
– Без возражений! Надевайте верхнюю одежду и поедем! – приоткрыл он дверь пошире, чтобы видеть, что мы делаем.
– Но я…, – продолжала она настаивать, но грозный взгляд мужчины из прокуратуры был мощнее любых аргументов.
На месте назначения нас с Отвёрткой повели по разным коридорам. Я шла за тем самым мужчиной, что постучался к нам в дверь и с каждым шагом мой пульс всё сильней учащался. Помимо того, что генеральный прокурор наводил на меня неописуемый страх, я ещё и боялась того, что знала правду. Мне предстояла сложная игра в «молчанки» под его строгим надзором, а врать этому представителю власти было страшнее всего. Я жутко ругала про себя майора за то, что так подставил меня, пусть даже из добрых побуждений.
Комната для допросов была холодной и серой. Лампа под потолком мерцала, отбрасывая тусклый свет на стол, за которым сидела я. Напротив – сам генеральный прокурор. Его строгий костюм идеально сидел, а галстук был затянут до предела. Взгляд – мёрзлый, твёрже льда. Он скрестил руки на груди и несколько секунд смотрел мне в глаза, превращая моё волнение в острый айсберг, о который я больно ранила своё сознание. От прокурора веяло опасностью, недоверием и подозрением. Мне было очень неуютно сидеть напротив под этим взглядом, точно под прицелом пистолета. К тому же я не понимала, с чего этот взгляд, полный неодобрения.
– Вы понимаете, почему Вы оказались здесь? – начал он спокойно, будто спросил о погоде.
– Дать свидетельские показания о той ночи, когда пытались украсть ретривера и стреляли в моего супруга.
– Не свидетельские. Мы рассматриваем вас как организатора всех преступлений, совершённых в вечер корпоратива. Вы теперь одна из подозреваемых и находитесь под следствием.
– Что? – задрожал мой голос. – С чего вдруг?
– Мы нашли ключ от вольера ретривера, а, как известно, кто–то заранее усыпил собаку транквилизатором и оставил клетку открытой. И у этого кого–то был ключ.
– Разве вы нашли его не у министра? – от глубокой тревоги ляпнула я лишнее и чуть не выдала себя в подбросе ключа чиновнику.
– А должны были у него найти?
Поняв, что я в шаге от провала, я произнесла дрожавшими губами:
– Я думала, это он организовал похищение собаки.
– А вот прокуратура считает, что это, вероятно, Ваших рук дело. В бардачке машины, которую Вы не так давно водили, был обнаружен ключ. Нам поступил анонимный звонок от женщины, желавшей помочь следствию, представившейся бывшей сотрудницей майора из отделения по борьбе с наркотиками. Эта женщина предложила обыскать машины персонала кинологического центра, и когда мы дошли до Вашей, ключ и был обнаружен.
– Какой ключ? – мой голос сорвался на панику.
Прокурор не обратил внимания на мой истеричный тон. Медленно, почти лениво, он открыл папку, лежавшую на столе, и извлёк оттуда золотистый ключ.
– Этот, – он привстал и положил ключ передо мной, как главное доказательство моей вины. – Это ключ от клетки ретривера.
– Но я... он не мог быть в машине! – вконец растерялась я, уверенная, что эту улику должны были найти в личных вещах арестованного министра.
– Разумеется, – сказал он, сжав губы в некое подобие улыбки. – Вы же ни в чём не виноваты! – с сарказмом заметил прокурор.
– Нет, не виновата! – мой голос звучал высоко и резко, ведь я уже начала терять самообладание.